Секвойя Нагамацу – Как высоко мы поднимемся в темноте (страница 6)

Дорогая Клара!

Как странно осознавать, что я теперь строю свою жизнь в том же месте, куда ты убегала из дома. Но ты видела нечто иное, и, кажется, теперь я начинаю понимать, почему ты не знала покоя. Ты видела в будущем мертвую землю и пересохшие океаны и понимала, что нам придется отчаянно бороться за жизнь. Отлично знала, что ждет впереди следующие поколения, и действовала так, будто планета приставила нам пистолет к виску. Может, так оно и есть. Я всегда тобой гордился, но только Сибирь, карантин и загадочная девочка тридцати тысяч лет от роду заставили меня это осознать. Может быть, сегодня ночью я взгляну на звезды и придумаю новое созвездие – женщину на краю огромной пропасти. Я буду здесь с тобой.

Поздно вечером, доигрывая партию в шахматы в общей комнате, мы с Юлией иногда слышали, как Максим с Дейвом переговариваются по-русски. И пускай говорили они тихо, слова эхом отражались от стен. Юлия переводила мне то немногое, что понимала из их научного жаргона – видеоконференции с медиками и представителями правительства, штамм, сходный с вирусом, обнаруженным в Батагайке, нашли в сотнях километров отсюда в почве и ледяном покрове. Однако там никто не заболел, вероятно, и с нами все будет в порядке. Возможно, мы потомки тех, кто сотни тысяч лет назад успешно переболел, и обладаем иммунитетом. Дейв постоянно повторял: мы же не вкалываем себе образцы вируса и не нюхаем зараженных амеб, значит, бояться нечего.

– Но нас отсюда не выпускают, – возражал Алексей, механик. – Зачем бы им нас тут держать, если с нами все в порядке?

– Вообще-то понятно, зачем, – отвечал Дейв. – Мы сейчас для них лабораторные мышки, благодаря которым они всё узнают о вирусе.

Каждый день мы рассматривали амеб под микроскопом. Максим с Дейвом объясняли все происходившие с ними изменения, показывали, как начинает распадаться цитоплазматическая структура. Зараженная вирусом крыса на наших глазах по неизвестным причинам впала в кому.

– Похоже, вирус, проникая в клетки, превращает их в хамелеонов, заставляет мимикрировать под клетки других органов: клетки мозга превращаются в клетки печени, легких – в сердце, – рассказывал Дейв. – Однако причин думать, что мы заразились или можем заболеть в принципе, по-прежнему, нет.

– Как и причин думать, что мы здоровы, – возразила Юлия. – Ты сам говорил, что ничего подобного прежде не видел.

– Не надо было нам туда лезть, – заявил Дейву один из ассистентов Максима. – Все, что случится, будет на твоей совести. У меня вообще-то семья есть. У всех тут семьи.

Вечером Максим разделил всех сотрудников на группы и велел отныне ужинать партиями.

– У меня нет выбора, вы не умеете корректно себя вести друг с другом, – заявил он. – Споров я не потерплю. Нам и так тут нелегко приходится.

В последнее время меня преследуют мысли о том, сколько раз все мы с ног до головы вымазались грязью и водой из кратера. О самодельной «чистой» лаборатории, о том, что в респираторах, наверное, сто лет не меняли фильтры. Не понимаю, зачем Дейв решил заразить вирусом крысу – ведь всем известно, что они разносчики инфекций. Нас просили сообщать обо всем необычном. Сообщили, что карантин нужно продлить, и обещали, что поставки будут каждые две недели. А при необходимости к нам пришлют медиков в защитных костюмах. Каждый вечер перед сном я по видеосвязи рассказываю сказки Юми. И жили они долго и счастливо. А просыпаясь утром, ищу у себя симптомы: лихорадку, сыпь, неспособность наклонить голову. Изучаю каждый дюйм своего тела перед зеркалом. Мы все ждем, что случится все или ничего. Я мечтаю вернуться домой, обнять родных и рассказать Юми, как ее мама нас спасла. Вспоминаю наше с Кларой последнее путешествие – как, пролетая над Арктическим национальным заповедником, мы наблюдали миграцию последних северных оленей. Когда Дейв сообщает мне, что у него раскалывается голова, я рекомендую ему последовать собственному совету и не делать поспешных выводов. Однако говорю это, стоя в другом конце комнаты. Когда Юлия жалуется, что у нее болит живот, я советую ей выпить чаю. Все будет в порядке, говорю я, но в глазах ее плещется страх. Анализ слюны и крови Дейва показывает, что он заразился новым вирусом. Я не знаю, могу ли чем-нибудь помочь Юлии. В реальном мире люди, чтобы успокоиться, все отрицают, уходят в политику или ударяются в религию, но здесь, под куполом, важны только сухие факты. Юлия больше не выходит на пробежки, и групповой портрет нашей команды она так и не дописала. Мы продолжаем твердить, что закончим работу и поедем домой, иногда я в это даже верю. Надев зимнее снаряжение дочери, я прихватываю фигурку и шагаю через тундру, представляя, как Клара шагает рядом со мной под северным сиянием. Квадроцикл я не беру. Иду пешком до кратера целую милю. Воображаю, как вирус и все остальное, что прячет от нас лед, втягивается в статуэтку, как ее каменное брюхо впитывает все, что может причинить нам вред. Говорю дочери, что люблю ее, и бросаю фигурку в кратер в надежде, что все, извлеченное из земли, канет в нее обратно. Потом поворачиваю обратно к станции. Дыхание сбивается.

Город смеха

Я как раз пытался устроить в Лос-Анджелесе оплачиваемый стенд-ап концерт, когда в Америку пришла арктическая чума, в первую очередь поразив детей и взрослых с ослабленным иммунитетом. Почти два года я зарабатывал на жизнь, трудясь в санитарной службе, убирал заброшенные офисы и закрытые школы, а вечерами пытался рассмешить посетителей баров за выпивку. Мда, ребят, скажу вам, я буквально рвал толпу зрителей в клочья. Обычно мне из вежливости аплодировали хозяева заведений, чтобы создать иллюзию, будто в зале полно народу. Я уже почти потерял надежду устроить нормальный концерт, когда мне впервые за несколько месяцев позвонил менеджер.

– Ты слышал про парк эвтаназии? – спросил он.

Было раннее утро. Я как раз натягивал рабочий комбинезон.

И застыл на полдороге. Конечно, я про него слышал. Когда губернатор впервые выдвинул идею создать парк развлечений, в котором можно будет безболезненно положить конец детским страданиям, – например, построить аттракцион, который приводит пассажиров в бессознательное состояние, а потом останавливает им сердце, – все скептически фыркали. Многие говорили, что это какое-то извращение, и винили правительство в том, что оно просто махнуло рукой на молодое поколение.

– Да, – ответил я, наконец. – В смысле, слышал, как это обсуждалось в новостях.

– И прогнозы по распространению чумы ты наверняка видел, – продолжил менеджер. – Родители в отчаянии. У меня племянница и племянник заразились. В больницах нет мест. В похоронном бюро огромные очереди. У тебя кого-нибудь из близких зацепило?

– Кажется, двоюродная сестра в больнице, – отозвался я. – Но точно не знаю.

– В общем, один миллионер-айтишник, у которого чума унесла сына, построил между нашим районом и заливом, на месте бывшей тюрьмы, парк эвтаназии. Он уже полгода работает.

– Ну хорошо. А я-то тут при чем?

– Бизнес идет в гору. И если недавние сообщения о том, что вирус мутировал и теперь поражает взрослых, правда, вскоре их ждет настоящий бум. Понадобится куча персонала.

– Но я комик.

– Они платят и к тому же дают жилье, – сообщил менеджер. – И работа относится к сфере развлечений.

– Мэнни, ты знаешь мой материал, – начал я. – Я высмеиваю стереотипы о восточных азиатах. Что якобы все они курят травку перед экзаменами, а домашку делают левой пяткой и дают потом списать школьным громилам. А там что, костюм придется носить?

– Зря я тебе позвонил, – буркнул менеджер. – Просто глянь электронную почту.

Повесив трубку, я подошел к зеркалу и окинул взглядом себя, облаченного в костюм химзащиты. На работу я в тот день так и не явился, вместо этого позвонил по видеосвязи родителям и для разнообразия не поведал очередную ложь о том, что у меня вот-вот случится грандиозный прорыв, а рассказал, что скоро перееду.

– Возможно, этой работой я смогу гордиться, – убеждал я отца. – Конечно, я себе представлял нечто иное, но зато я буду смешить людей.

За спиной у него мама с пылесосом в руках шла в комнату моего покойного младшего брата. Он погиб в аварии примерно за год до начала пандемии, но мама все еще видела во мне его черты.

– Твоя двоюродная сестра Шелби умерла, – сообщил мне папа. – И, возможно, успела заразить братьев. Точно пока неизвестно. Одни говорят, чума передается воздушно-капельным, другие – как-то иначе. Непонятно, кому верить.

– Как там вы с мамой, держитесь?

– Выживаем потихоньку. Тебе бы заехать к тете Кийо. Помочь организовать похороны Шелби. Да-да, конечно, работа. Так повтори еще раз, что там за должность?

– В общем, есть фирма, которая организует уход за больными детьми, – стал объяснять я. – А я у них буду отвечать за развлекательную программу.

Пришлось немного приукрасить, чтобы родители одобрили мое решение. Когда брат был жив, моя жизнь не так сильно их интересовала.

– Вроде хороший вариант, – покивал отец.

Но по тому, как он это сказал, по тому, как прищурился, словно от боли, я понял: либо он мне не верит, либо у него просто ресурса нет слушать, что я там говорю.

Пару дней спустя, сдав ключи от квартиры, я уже ехал мимо редких открытых магазинов по безлюдным улицам, окутанным рыжей дымкой от пылающих в предгорьях Лос-Анджелеса лесных пожаров. Многие за последние месяцы лишились жилья и теперь спали в своих машинах. На парковках выстроились длинные очереди к раздачам бесплатного супа. За городом мое внимание привлекли билборды с рекламой похоронных пакетов и амбары, приспособленные для хранения тел или сортировки больных. Вдоль шоссе теперь не было ни остановок для отдыха, ни открытых закусочных. Иногда мелькали чудом сохранившиеся круглосуточные заправки, где бензин наливали за бешеные деньги.