Седрак Симонян – Барышня из прошлого (страница 1)
Седрак Симонян
Барышня из прошлого
Барышня из прошлого
Радостные воспоминания о детстве, о юношеских годах. Почти слившееся с вечностью то последнее десятилетие Великой страны...
Восторженное, именно восторженное восприятие жизни. Медленные перемены во всем.
Величие страны я ощущал, защищая его рубежи на противолодочном корабле, бороздя океаны.
Демобилизовался, поступил в институт, и на третьем курсе — резкое изменение: из археолога в кинорежиссеры.
Первые самостоятельно снятые короткометражки. Создание имени. Беспечная жизнь, чувство лёгкости бытия...
Всё рухнуло в одночасье. С той же легкостью бытия, в бездне бездушия, одурманивающих славословиях, страна со своими устоями катилась в небытие.
Растерянность, хаос, творческий застой. Старался выкарабкаться из окружающей и собственной неразберихи. Поддержка Игоря, моего постоянного помощника и товарища. Его связи во вновь создавшейся киноиндустрии.
Наступило второе тысячелетие. Иные возможности, иные творческие решения и... нехватка времени.
А время стремительно ускользало. Жизнь становилась интересной, но... крайне неопределенной.
Страна после буйств десятилетия старалась сосредоточиться и, казалось, наступило отрезвление. Идея значимого проникла в действительность. Идея созидания Родины... Красота, духовность сияли на личиках бесподобных малышей, барышень и милых дам: светлых, подобно лучам солнышка.
Попробовал сыграть роль в собственном фильме. Был воспринят, понравился зрителю. Так продолжалось бы и дальше, но вот... Беспросветное состояние души. Никчёмные утешения, никчёмные слова...
Умерла мама.
На Великой Русской равнине, в вымирающей маленькой деревушке, тихой и безвестной, съехавшиеся родственники хоронили мать на местном кладбище.
После похорон, поминок, родственники разъехались по своим весям. В материнском осиротевшем доме остался он, Николай, с водителем Алёшей и другом Игорем.
Было тяжко думать, дышать, мыслить, сокрушаться о неумолимости времени. У иконы беспомощно молить о прощении.
Не мог, не хотел так наскоро расстаться со светочем, сущностью своего подсознательного. Он не посмел, оставшись без родителей, душу обрекать на опустошение. Должен был прийти к внутреннему согласию с окружающим, его и своей памятью. Необходимо было это уединение, чтобы осмыслить прошлое и найти путь к будущему. Найти истоки творчества, бытия.
Он посещал мать в год два-три раза. Привозил всё необходимое. Уговаривал переехать к себе в город, большую холостяцкую квартиру. Она не хотела. Не хотела отдаляться от могилы мужа. С парой десятков жителей деревни доживала свой век.
Как завороженный, он прикасался к материнским вещицам. По ночам до рассвета перелистывал страницы семейного альбома, восстанавливая отрывки забытого прошлого и выл от тоски. Выпивал с Игорем. Водитель не пил, но поддерживал компанию, ввязываясь в разговор, отвлекал от печальных мыслей.
Грустно иль радостно улыбающаяся мать на фотографии. Молоденькая, святая. На другой фотографии — всей семьёй. Патриархальная такая.
Время разбросало, отдалило. Материна осанка в молодости, шарм младшей сестры. Как она горевала... А он часто созванивался с сестрами? Вникал в их проблемы?
Жил ради собственных целей? Не порадовал мать внуками, цепляясь за хвост успеха, за образ, созданный светским бомондом, катился дальше и дальше.
Скверно было на душе. Наваждение какое-то, а не жизнь.
Проснувшись на рассвете в комнате матери, долго пытался понять где он и почему, заново осознавая глубину потери. Ужасался, и обхватив голову, рыдал в подушку с материнским запахом.
Во тьме, задыхаясь от беспомощности в четырёх стенах родительской комнаты, бесшумно, чтобы не разбудить Игоря и водителя, оделся, вышел во двор и долго глядел на грядки цветов-однолеток, бродил по огороду, осиротевшему без хозяюшки: яблони, кусты крыжовника, смородины... Дотрагивался до них, просил прощения.
Вышел на улицу. Запер скрипучую калитку. Оглянулся. Дыхание прохладного утреннего воздуха, пропитанного ароматами детства, дурманило как хмельное. И он дышал и не мог насытиться.
Лай собак из дальних дворов отгонял ощущение вымершей деревни. Машинально прошагал по тропинке детства, спускающейся извилинами к реке. Клик обеспокоенного кулика. Шорох за камышовыми зарослями. Присел на кочке у берега, долго смотрел на вечно текущую по своему руслу медленную воду, и ждал в напряжении, всей своей сутью, ощущения прелести давно минувшего. Запахи, шорохи в камышах, куличий клик, ветер, просыпающийся небосвод, кочующие облака — остались. Ощущения порыва юности — нет.
...Те летние вечера в этих местах, с друзьями, когда зажигали костер, и дед Арсений наставлял их, как ловчее рыбу ловить, коптить на костре, вспоминал неиссякаемые сказы о водяных, о русалках, заманивающих беспечных юношей в омут.
Увы... Ощущение потери светлого, святого, преумножалось и обессиленный, повалился он на предосеннюю желтеющую траву, становясь частицей сокровенного.
Водитель его, Алёша, как тень следил за ним издалека. Почуяв неладное, позвонил на мобильник Игорю и, подойдя, они подняли обессилевшего Николая и отнесли его в материнскую комнату.
Игорь уговорами старался вернуть его к жизни.
— Пойми, — говорил он, — понятно, это большое горе, непоправимое. Беда, одним словом. Но за тобой — надежда актеров, рабочих студии. Финансистов, наконец. Они же деньги вложили в твое имя. Есть обязанности... Надо на всё смотреть трезво. Полежи. Сейчас приготовим завтрак, посидим и спокойно всё обсудим. Уныние — грех, и большой.
— Всё это слова, дружище. Обман и иллюзия. Хлам, вот, что мы создаем. Жизнь-то, вот она. Прошла. А мы сюжеты выдумываем для забавы.
— Так нельзя, Николай Иванович. Нельзя обессмыслить жизнь. Надо завершить съемки, а потом отдохнуть, съездить куда-нибудь. Мы в студии озвучим, приведём в порядок снятое. А твой проект о русских барышнях прошлого века? Уже оговоренный и обеспеченный финансами?
— Скажу, Игорь, что я устал. Трудно мне, не могу...
— Ну, позавтракаем, потом поговорим.
— Даже не представляю, Игорь, что бы я без тебя делал...
— Жениться тебе пора. Надо выбрать понимающего человека. Иначе пропадешь. Прости, но ты тиран на съемочной площадке, а в жизни... Дитя.
— Разве это плохо?
— Там, в городах, решают судьбы этих мест. Нарушенный баланс в экологии сознания. Надо бы тебе спутницу жизни найти отсюда. Но... пусто здесь. Светлая та душа, судьба твоя, твоего рода, обитает в городских джунглях. Скромная такая, понимающая.
— Скромные девушки выходят за скромных парней. Зачем им жених за сорок? Оставили бы меня в поле, ушла бы тоска моя. Из-за меня Алексей, наверное, всю ночь не спал.
— Ничего, доспит. Он как тень, везде за тобой.
— Зачем? Духи прошлого здесь меня охраняют.
— Не знаю. Может на тот случай, если решил бы утопиться, — засмеялся Игорь.
— Бойся ты Бога, дружище. Может я и не искренне верующий, лишь воображаю себя таковым, но страшно помыслить о таком грехе. Хотя... конечно. В отчаянии подобные мысли лезут в сознание. И потом. Где мне духу набраться, чтобы утопиться?
— Так и не надобно духа. Уныние твое и нечистые совершат это сами. Ладно, отдохни пока. Вот минует седьмой день, в соседнем селе, в скромной церквушке помолимся за упокой души твоей светлой матушки.
- Церквушка? Разве? В детстве мы играли в прятки в её развалинах. Значит, восстановили. Значит, там сильные духом. Вот о ком надо упоминать денно и нощно.
* * *
Внезапный уход Николая из студии прервал пробы и набор актеров в его новый проект. А встреча со спонсорами и представителями телеканала должна была состояться в ближайшее время.
Сценарий, по которому Николай собирался снять полнометражный фильм, предоставил безвестный автор. С ним свёл случай. В администрации знаменитого театра, где шел разговор о привлечении ведущих актеров на роли в его фильме, молодой автор, без робости, но скромно и уверенно постучался в дверь, вошел в кабинет и без предисловия спросил, кому можно показать пьесу.
— Дверь напротив, молодой человек, — буркнул администратор. — Там вашу пьесу зарегистрируют, а за ответом придёте в следующем квартале.
— Прошу прощения, но почему только в следующем квартале? Текст-то можно прочесть за полтора часа.
— Да, потому, молодой человек, что у нас шкафы трещат от предложенных пьес. А прочесть всё это должны всего-то двое. И то по нечетным дням. За мизерный оклад.
— Да, конечно. Грустно все это. Придется откланяться.
— И не оставите ваше творение? — сыронизировал чиновник.
— Сие творение было создано с любовью и мечтой. И... надеждой, конечно. Зачем его хоронить на ваших пыльных полках. Простите, пожалуйста. И... до свидания.
— Молодой человек, — остановил его Николай, — если кратко, можете сказать, о чём пьеса?
— Если кратко — о барышнях прошлого века.
— Интересно, интересно. О барышнях, говорите?
— Да. Но не думайте, что об институте благородных девиц. Я по образованию историк, и когда по разным поводам просиживал в архивах, случайно наткнулся на эту тему, и диву дался, чем была эта планета барышень, её связям с историческими катаклизмами, и всё это предано забвению, само её существование. Если сравнить по исторической аналогии, чтобы достичь этого уровня, то по времени, скажем, от средневековья до них, это...