Себастьян Фитцек – Мимика (страница 12)
Она снова нажала на газ. По предплечьям все еще бегали мурашки. Сильно колотилось сердце.
«Что теперь? Куда мне ехать? Где я окажусь?»
Она задумалась. А включив правый поворотник, следуя указателю «Боргсдорф, А10 и В96», услышала голос. Внутренний голос. Это был ее собственный голос. Очевидно, она способна запоминать новое, даже если старые воспоминания уже не вернутся.
И одно из этих новых воспоминаний было связано с ее медицинской картой, которую ей недавно прочитал Бланкенталь:
«История болезни Ханны Хербст, сорока лет, адрес: Эгесторффштрассе, 119, 12307, Берлин».
Несколько секунд спустя раздался другой голос. Голос навигационной системы, которую Ханна в тот момент программировала.
И если в тех возмутительных вещах, которые она слышала о себе в номере мотеля, была хоть капля правды, то примерно через пятьдесят одну минуту езды она окажется сразу в двух местах. У себя дома. И на месте отвратительного преступления.
Глава 18
«Буржуазный».
Первое слово, пришедшее ей в голову, когда она проезжала мимо дома номер 119. Односемейный дом в ряду других односемейных домов. Отнюдь не дешевый, здание новое, дизайн довольно современный: антрацитовые оконные рамы, белая штукатурка и пологая двускатная крыша. Однако не такой дорогой и стильный, как почтенные виллы в Лихтерфельде-Вест, которые она видела по обе стороны Дракештрассе по пути.
«Я здесь живу?»
Нет. «Я здесь жила?» – Вопрос в ее голове был переформулирован настолько быстро и спонтанно, как будто включилась программа мгновенной автокоррекции мыслей.
Новое здание заметно выделялось на фоне соседних домов, производивших впечатление старых и нуждавшихся в ремонте. Но излучало ли оно особую ауру семейного дома, которую каждый член семьи ощущал, едва войдя во двор?
«Это мой дом?»
Ханна не могла этого ни опровергнуть, ни подтвердить, хотя и вынуждена была признать, что местность, куда ее привела почти часовая поездка от северной городской окраины до почти самой южной точки Берлина, показалась ей знакомой.
Она остановилась примерно в ста метрах от места, где дорога расширялась и переходила в парковку перед лесной зоной.
В зеркало заднего вида она смогла рассмотреть дом номер 119, насколько возможно с такого расстояния, поскольку за окнами кубического здания с плоской крышей царила полная темнота. Фасад слабо освещал лишь уличный фонарь.
«Заброшенный. Пустой».
И все же ее не покидало чувство, будто она уже была здесь раньше.
Но что это значило?
Ханна несколько раз ловила подобные мысли по дороге сюда. Она могла бы даже назвать несколько берлинских достопримечательностей, например, радиовышку и похожий на космический корабль Международный конгресс-центр, который проезжала незадолго до озера Халензе. Но при этом никаких конкретных воспоминаний.
Диктор в автомобильном радио, намереваясь сообщить новости последнего часа из Берлина и Бранденбурга, начал сюжет с описания беглецов Ханны Хербст и Лутца Бланкенталя.
Ханна тут же выключила канал.
«Из страха. Перед собой».
Она опустила боковое стекло и заглушила двигатель. Вечерний воздух охладил ее вспотевший лоб, ставший постоянным индикатором реакции «бей или беги» на боль, распространившуюся из живота, превращаясь в настоящий пожар.
«Если я сейчас закрою глаза, то усну от усталости». Ханна открыла водительскую дверь, выключив предварительно свет в салоне, чтобы не увидели любопытные соседи. Она вытянула из машины левую ногу, чтобы устроиться удобнее, и впервые принялась осматривать рану.
Для этого она подняла ночную рубашку, обнажив повязку, которая в свете уличного фонаря выглядела грязной тряпкой. Осторожно ослабила зажим, которым фиксировалась повязка, приподняла ее, дыхание у нее перехватило, пока она отрывала от кожи ржаво-красный, давно уже не мягкий ватный тампон. Под ним обнаружился шрам, некогда, несомненно, профессионально скрепленный скобами, но теперь выглядевший как первая работа стажера.
Ханна видела, как ее плоть вздымается волнами, и, конечно же, кровь струйками заполняет кратеры между соприкасающимися краями кожи.
«И эту рану я, по-вашему, нанесла себе сама? От отчаяния из-за невыносимого мира, в котором я убила свою семью?»
О том, что у нее был по крайней мере один ребенок, свидетельствовал еще один, давно заживший шрам от кесарева сечения, прямо над поясом ее трусиков.
«Пауль?»
Все это казалось бессмысленным. По статистике, женщины, как правило, предпочитали более «мягкие» способы самоубийства, и Ханна чувствовала, что не была исключением. Скорее она бы подумала о таблетках. Одна лишь мысль о том, чтобы перерезать себе вены в ванне, заставляла ее содрогнуться. А тут еще и харакири?
«Никогда».
Она открыла центральную консоль, которая также служила подлокотником, и нашла пачку салфеток, которые тут же прижала к шву, прежде чем снова наложить повязку. Затем отпила глоток из бутылки кока-колы, которую владелица машины, должно быть, недавно поставила в подстаканник, не подозревая, что в этой жизни ее не доведется выпить.
Ханна подождала, пока боль утихнет, завела двигатель и поехала дальше. Она обогнула квартал, намереваясь проехать мимо дома (своего дома?) еще раз. Просто чтобы убедиться, что не упустила из виду полицейского или патрульную машину, охранявшую место преступления.
«Если это действительно так».
Когда она свернула на параллельную улицу, ей в голову пришла другая идея, и она остановилась.
«Верно. Это может сработать».
Судя по навигационному экрану, она была в нужном месте.
Ханна вышла из машины, сдерживая кашель, чтобы не разошлись швы. Затем она ступила на гравийную подъездную дорожку к великолепному особняку. Мелкие камушки неприятно впивались в босые ноги, словно кубики лего. Вдоль дорожки стояли уличные фонари высотой по щиколотку, но, к ее облегчению, датчиков движения на них, похоже, не было. Она прошла по дорожке в темноте практически без помех, сначала мимо дома, затем мимо отдельно стоящего бунгало в глубине, через лужайку заднего сада к кривому забору высотой по пояс, который – если не соврал навигатор – ограждал участок по адресу Эгесторффштрассе, 119.
Ханна была уверена, что до травмы забор не стал бы для нее серьезным препятствием, и она, вероятно, даже перепрыгнула бы через него. Теперь же ей пришлось остановиться и держаться за шипы, прежде чем решиться медленно перелезть через забор, переставляя ноги.
Она на мгновение замерла, прислушиваясь к себе, пытаясь понять, чувствует ли что-нибудь. Что-то подсказывало ей, что она в саду дома, где, по ее собственному признанию, предположительно, жила и убивала.
Но ничего не произошло. После гравия и жесткой травы коротко подстриженный газон приятно щекотал ступни. Сад, как она могла судить в свете, падающем с соседнего участка, был гораздо ухоженнее того, через который она только что пробиралась. Чистые линии, коротко подстриженная трава, прочные ящики для мебельных подушек в стиле гостиной на мощеной террасе.
Ханна обошла – и это вызвало у нее укол боли – батут, врезанный в газон.
«Для детских игр?»
«Трампитом», – промелькнуло у нее в голове. Может, это воспоминание? О милом, детском названии спортивного инвентаря, которое она так часто слышала от своих детей, что оно стало частью ее взрослого лексикона?
Пока ее путь завершился у впечатляющего зимнего сада, фасад которого, казалось, состоял из одной раздвижной стеклянной двери.
«А теперь?»
Она понятия не имела, как без взлома проникнуть в место, где надеялась найти свои воспоминания.
Или боялась.
Она знала, под каким камнем, выступом, ведром или другим тайником может быть спрятан запасной ключ.
«Это хороший знак, – с надеждой подумала она. – Может, я не помню, потому что здесь нечего помнить».
Ханна пошла направо, где к оранжерее примыкала одноэтажная кирпичная пристройка.
И застонала от ужаса.
Она чуть не закричала, увидев эти сверкающие глаза.
Глава 19
Прикосновение было столь же неожиданным, сколь и нежным, и, возможно, именно эта нежность так ее напугала. Она уже почти привыкла к твердым колющим камням и веткам, царапающим ее замерзшие икры. Но не к мягкой кошачьей шерсти.
– Господи, – выдохнула она. – Кто ты?
Наклонилась к животному, и оно прижалось к ней.
– Мы знакомы?
«Разумеется». Серая в полоску, уже немолодая на вид кошка выгнула спину и громко замурлыкала, почти заползая ей под ночную рубашку. Ее шерсть была холодной и липкой, очевидно, она долго пробыла на улице. Когда Ханна нежно почесала ей голову за ушами, мурлыканье сменилось нежным мяуканьем.
Приветствие узнавания?
– Это наш дом? – Ханна услышала, как разговаривает с кошкой, словно старушка, которая не общается ни с кем, кроме своих животных. – Хочешь войти?
Она указала на дом, затем на пристройку рядом с зимним садом. Предположительно гараж. Ханна направилась к небольшой боковой двери, изо всех сил стараясь не споткнуться, потому что кошка не отходила от нее и все время бегала у нее между ног.
Как бы ей ни нравилось это прикосновение, она боялась того, что будет означать такое ее признание со стороны животного.