Себастьян Фитцек – Календарная дева (страница 54)

— У меня не было любовниц. С тех пор как мы встретились, у меня была только ты. И, видимо, после тебя уже никого не будет.

Что он несёт?

— А Линда и Сина? — спросила она, хотя уже сама знала ответ.

— Актрисы. Я нанял их для своего… туалетного спектакля.

— Чтобы я ушла от тебя?

— Чтобы ты меня возненавидела.

Она услышала, как Юлиан прислонился к двери. Его голос стал ближе. Оливия невольно прижала ладонь к холодному дереву.

— Любимая, я хотел облегчить тебе мою смерть. Чтобы ты думала: «Слава богу, я избавилась от этого ублюдка. Горевать по нему точно не придётся».

И ради этого… ради этого отчаявшийся человек разыграл самый пошлый, самый непростительный фарс с изменой? Абсурд.

Оливия услышала, как он сдавленно всхлипнул.

— Ты как-то рассказывала, что время, проведённое у постели твоего умирающего брата, было самым страшным в твоей жизни. Я не хотел, чтобы ты снова проходила через безнадёжную борьбу, в конце которой — лишь смерть того, кого ты любишь.

Ей показалось, или он добавил еле слышно: «Надеюсь».

— Это идиотизм, — выдохнула она. — Ты любишь Альму?

— Больше жизни!

— Тогда почему ты не захотел провести с ней свои последние часы?

— Я хотел. Но я ни за что не хотел, чтобы Альма видела, как я угасаю. Мою боль. Судороги. Бессмысленную агонию — ту самую, что, возможно, ждёт и её. И которую она не вынесет, если вид умирающего отца убьёт в ней последнюю волю к жизни. Поэтому мне нужно было сделать что-то, что заставило бы вас обеих уйти немедленно.

— Нет, нет, нет!

Оливия ощутила на губах солёный вкус — слёзы хлынули по щекам. Она заколотила кулаком в дверь.

— Нет, нет, нет! — повторяла она бессмысленное заклинание, и каждый удар был яростней предыдущего. — Ты невыносимый, безмозглый, эгоистичный ублюдок!

— Я знаю! — донеслись из-за двери рыдания Юлиана. — У меня нет оправданий, кроме одного: я хотел как лучше. После диагноза Хамаде я был в прострации. В большем шоке, чем сейчас, когда нашёл этот труп. Я был вне себя. И тогда я вспомнил то стендап-шоу на Netflix. Тебе оно показалось слишком грубым, но над одной шуткой мы смеялись вместе. Помнишь?

«Умирать тяжело только для окружающих. Сам ты ничего не чувствуешь», — сказал комик и, хохотнув, добавил: «В точности как с твоей тупостью!»

— Дело не во мне! — продолжал Юлиан. — Страдать будешь ты. Долго. Я лишь хотел сократить твои страдания. Я правда думал, что тебе будет легче меня забыть.

Оливия с такой силой вжалась ладонью в дверь, словно пыталась продавить дерево, чтобы дотянуться до него.

— Но знаешь что? Это не работает.

Она услышала его всхлип. Она почти видела его сквозь преграду — сидящего на полу, с размазанной по щекам косметикой, которой он тщетно пытался скрыть печать болезни; видела, как с каждым судорожным вздохом он выталкивает из себя свою исповедь:

— Я так скучаю по тебе, Оливия. По вам обеим. Когда ты привезла Альму… когда мы сидели в гостиной — ты на диване, Альма наверху, а на её тумбочке — наша фотография в дурацком кубе… я понял, как сильно по вам тоскую. Как ты мне нужна. Поэтому я и приехал. Пожалуйста, Оливия, прости мой эгоизм. Я не справлюсь один. Открой. Я не хочу умирать в одиночестве.

Она прислонилась лбом к шершавой поверхности. Провела пальцами по дереву, вогнала занозу и даже не заметила боли.

— Я бы хотела, — прошептала она.

— Хотела что? Простить?

— Открыть. Но ручка отвалилась и с моей стороны. Я не могу найти её в темноте.

Судя по звукам, Юлиан встал.

— Хорошо. Жди здесь. Я найду инструменты. Я тебя вытащу.

Она слышала, как он уходит. Его шаги стихали, удаляясь всё дальше, пока не растворились в тишине.

И тогда эту тишину разорвал скрежет. Скрежет тайной двери, что в семи ступенях под ней медленно, с натугой, начала отворяться.

 

Глава 67.

Тогда. Андреа Гроссмут.

 

Андреа рывком завёл мотор, схватил с пассажирского сиденья спортивную сумку и лихорадочно принялся стаскивать с себя одежду. Раздался щелчок, а за ним — пронзительный треск помех.

Прекрасно. Всё шло по плану.

Андреа выкрутил громкость рации на приборной панели. Сообщение он застал с середины, но главное успел:

— …Танненштайг, восемь. Девять-пять-один-два-девять, Рабенхаммер. Подозрение на домашнее насилие. Потерпевшая — Валентина Рогалль, женщина, около двадцати пяти. Вызвала под видом заказа пиццы, говорить не может. Подозреваемый может быть вооружён.

Андреа сорвал рацию с держателя и нарочито бодро откликнулся:

— Я рядом, принимаю вызов!

— Энди, это ты?

Андреа широко ухмыльнулся. «Энди» звучало куда лучше. И всё из-за чокнутых на Италии родителей в его паспорте красовалось это женственное недоразумение.

К чёрту Андреа Боттичелли. К чёрту то, что в Италии это мужское имя. И к чёрту мамочку.

Этой ночью он освободился от Стеллы. И плевать, как сильно она обожала своего «Андреа». Он вычеркнет его из жизни и будет пользоваться вторым именем. Да, тоже с итальянским привкусом, но это неважно. Зато оно звучало по-мужски.

Он бормотал его, как заклинание, неловко втискиваясь в ледяные форменные брюки:

— Роман Штрахниц. Роман Штрахниц. Роман…

Да. Вот это было совсем другое дело.

 

Глава 68.

Сегодня. Оливия Раух.

 

Оливия отшатнулась от двери так резко, что ударилась затылком. И внезапно слепящий луч вырвал из темноты подвал у её ног: горы мусора, опрокинутый стеллаж, спутанные провода, крошево на полу. И зияющая чернота проёма в стене, из которого лился свет.

В тот же миг она услышала, как Штрахниц зовёт её по имени, и оцепенение спало.

— Здесь! Я здесь!

Слава богу. Штрахниц услышал! Он услышал её крик в трубке! Но почему он не ворвался через главный вход, а воспользовался тем самым тайным ходом?

— Быстрее! — крикнул он с подножия лестницы.

Поставив прожектор на пол, он сам шагнул в круг света.

— Давайте, аккумулятор на исходе. Я обычно им места ДТП обозначаю. Сейчас он должен осветить нам путь назад.

Он подошёл к лестнице и протянул ей руку вместо перил.

— Куда мы идём? — спросила Оливия, с благодарностью цепляясь за его ладонь.

Её била дрожь; образ мёртвой Валентины стоял перед глазами, а признание мужа вытянуло из неё последние силы.