Себастьян Фитцек – Календарная дева (страница 39)

— Прекрати свои игры, — отрезала Валентина.

— Вот именно об этом я и говорю, — отозвалась Андреа и потёрла шею там, где верёвка оставила красные борозды. — Глупо вышло, не сдержалась — хотела тебя смутить. Извини, это была просто шутка. Но да, ты права: дальше — никаких игр. Клянусь, больше не буду набрасывать себе на шею петлю и швыряться оружием. С этого момента мы ко всему подойдём куда серьёзнее.

— Чего ты хочешь?

— Прежде всего — выиграть время. Я, видишь ли, ещё не знаю, как нам быть дальше. В отличие от тебя, у меня нет плана.

Валентина моргнула, словно ей в глаз попала соринка.

— Но, как я уже сказала, пока я не решу, что с тобой делать, могу использовать это время, чтобы извиниться.

— За что? — она всё-таки решилась повысить голос. — Ты столько всего натворила, что на исповедь тебе понадобились бы годы.

— По-моему, ты преувеличиваешь.

— Преувеличиваю? — Валентина выдавила сухой смешок. — Ты больная. Извращённая садистка. Тебе нравилось мучить нас, когда мы были детьми. Я не знаю, что появилось раньше: твой религиозный бред, который толкал тебя на преступления, или ты уже потом попыталась оправдать свои деяния больной верой?

— Ошибаешься.

Диван скрипнул: Андреа переместила вес тела и наклонилась к ней.

— Во-первых, я не религиозная фанатичка. Я не Стелла. Вот она верила во всю эту чушь — непорочное зачатие, воскрешение, превращение воды в вино и чёрт знает во что ещё. Это у неё от отца. Типичный громила — что дома, что в пивной. Нарцисс, будто сошедший со страниц учебника для закрытых психлечебниц. Снаружи — респектабельный академик. Внутри — гниль, как у рыбы, которую на солнце доедают личинки. Подонок. Это он придумал календарь покаяния и опробовал его на собственной дочери.

Голос Андреа изменился — стал ниже, грубее.

«Эти ваши размякшие адвент-календари лишены всякого смысла, Стелла. Спаситель родился, чтобы нас спасти. Но того, кого каждый день одаривают, спасать не надо. Если ты хочешь по-настоящему подготовиться к рождению Иисуса Христа, ты должна страдать двадцать четыре дня — до самого Сочельника. А не получать шоколадки и пряники».

Андреа откашлялась, возвращаясь к своей обычной манере речи.

— Потом Стелла подхватила эту дурь. Регулярно на Пасху ездила в Рим — всё надеялась получить аудиенцию у Папы. Она даже была уверена, что в её жилах течёт итальянская кровь, хотя на самом деле у неё польские корни. Может, надышалась ладаном в своих поездках — не знаю.

Валентина с презрением постучала пальцем по лбу.

— А у тебя какая отговорка? Сейчас тоже начнёшь плакаться в жилетку про своё «ужасное детство»?

— Ни в коем случае. Я никогда не стану выпрашивать смягчающих обстоятельств, — ответила Андреа и цокнула языком. — Да, меня тоже били, когда я была маленькой. Но я не стану превращать это в оправдание. Я не верю, что зло — это эстафетная палочка, которую передают из поколения в поколение. Тогда его можно было бы отследить до самого зарождения человечества — до первичного взрыва ужаса. Это противоречит теории вероятности. Не могли же все мои предки быть громилами, убийцами и психопатами — такими, как я сегодня.

Андреа рассмеялась, заметив выражение лица Валентины.

— Вижу, ты удивлена, что я это признаю. Но да: у меня психическое расстройство. Тут ты права, я извращенка. Я прекрасно понимаю, что то, что мы делали с вами тогда в школе, было больным. Хотя… — Андреа потянулась к своей чашке, и Валентина успела заметить, как в складке дивана мелькнул ствол пистолета, — я ведь никогда не распускала руки. Ни единого удара. Я даже не кричала на вас. Я просто ждала за дверью и вручала конверты.

— «Просто»? Ты нас шантажировала.

Только когда «календарное задание» было выполнено, ей и Оле разрешалось сходить в туалет, поесть и попить. У двери номер семнадцать они отказались — и лишения едва не довели их до безумия.

— Что ж, я понимаю твою злость. Но тогда я, по сути, была такой же жертвой, как и ты. Мне бы Стелла тоже перекрыла еду, если бы я не выполнила свою часть.

— Это ничего не оправдывает! — выкрикнула Валентина.

— Так я о том и говорю, — ответила Андреа. — Это признание не делает меня лучше. Исполнитель — такой же преступник, как и тот, кто всё затеял. Может, даже хуже. Без таких, как я, диктатуры невозможны. Кабинетные преступники вроде Стеллы редко пачкают руки.

Валентина, не глядя на Андреа, уставилась в окно на задний двор. Единственный холодный огонёк — уличный фонарь соседей — горел, как одинокая звезда.

— Чего ты от меня хочешь? — спросила она.

— Эмпатии.

— Ты ненормальная.

Андреа рассмеялась.

— Это я уже признала, да. Но, возможно, ты не знаешь истинного значения этого слова. Большинство путает эмпатию с состраданием, хотя это всего лишь способность понимать чужие чувства.

— Я понимаю, но…

— Прекрасно. Значит, ты знаешь: я не требую от тебя оправдания. Я хочу лишь, чтобы ты смогла поставить себя на моё место. Как профайлер — на место убийцы, как психиатр — на место душевнобольного. Ты не должна одобрять мои поступки, но должна их понять.

— И зачем тебе это?

— Для услады моей похоти, — сказала Андреа, лениво облизнув верхнюю губу. В её голосе прозвучала такая странная отстранённость, что, Валентина была уверена, любой психиатр диагностировал бы тяжёлое расстройство личности, основываясь лишь на этом безучастном тоне.

— Да, больная, знаю, Валентина. Понятия не имею почему. Но убивать человека, зная, что он тебя понимает, зная, что ему известны твои мотивы… это доставляет мне несравненно большее удовольствие.

 

Глава 45.

 

Позади Валентины с тихим шорохом осел прогоревший штабель дров в камине. Она даже не обернулась: страх упустить Андреа из виду был слишком велик. И всё же ей приходилось признать: в том, что та несла, в этих сбивчивых, безумных теориях была какая-то болезненная, притягательная сила.

— Лично я считаю всё, что связано с религией, чушью, которую люди выдумывают, лишь бы не сломаться от мысли, что наше существование бессмысленно и после смерти мы не попадём ни в рай, ни в ад, а просто уйдём в ничто.

Валентина сглотнула, поймав себя на том, что взвешивает, кто страшнее: безумец, павший жертвой заблуждений, или безумный атеист.

— Хочешь узнать, во что верю я?

Она оставила риторический вопрос без ответа.

— Скажу сама: в семью.

Сквозняк заставил дрогнуть деревянные рамы.

— Единственная настоящая религия — это вера в семью. Разве не так? Это единственное, что имеет значение. Всё за пределами семьи — неважно. Всё внутри — священно.

Андреа улыбнулась, словно, увлёкшись собственными мыслями, напрочь о ней забыла.

— Представь себе бомжа под одним из берлинских мостов. Ты проезжаешь мимо него каждый день. Ты знаешь, что однажды зимой он — рано или поздно — там окочурится. Но уже за следующим поворотом тебе на него плевать. Мысль о нём не лишает тебя сна в твоей тёплой пуховой постели. Потому что он — не семья. Как и похищенные женщины в новостях, утонувший в бассейне ребёнок, мужчины в окопах по всему миру. Может, они и хорошие люди, даже милые, но не для тебя. Если и тронут, то ненадолго. Потому что они — не родственники. А в семье, наоборот, полно плохих людей. Ублюдков высшей пробы. Как мой отец — грязный ублюдок, который, надеюсь, скоро сдохнет от своей болезни. Но когда возникает настоящая угроза, когда кто-то угрожает семье, — семья сплачивается. И неважно, сколько раз ты желала им смерти или чего похуже.

Монолог, похоже, иссяк, и Валентина задала единственный вопрос, который из него вытекал:

— А я тут при чём?

— Ты угрожаешь моей семье.

О боже. Валентина широко распахнула глаза, словно поражённая внезапным озарением.

— Ты хотела выманить сюда Стеллу. Ты солгала ей. Рассказала про якобы сделанный аборт.

— Стелла… твоя мать? — выдохнула Валентина.

Андреа кивнула и рассмеялась.

— Она самая. Когда-то — руководительница замка Лоббесхорн, теперь — директор ProBonita. Фальшивого турагентства, с помощью которого она заманивает «грешниц» и отправляет в такие места, как этот дом. Бедные девочки думают, что смогут здесь отдохнуть, прийти в себя… а на самом деле в доме есть тайный ход через подвал, чтобы такие, как я, могли незаметно проникнуть внутрь и устроить обитательницам ад — в наказание за их аборт.

Андреа криво ухмыльнулась.

— Правда, с теми, кто был до тебя, мы ограничивались инсценированным «полтергейстом»: падающие стеллажи, душ, который включается среди ночи. Однажды я стояла над кроватью так долго, пока эта дура не проснулась и не подскочила с криком от ужаса. На лестнице заработала сотрясение — пришлось везти к врачу.

Валентина смотрела на неё, не веря своим ушам. И вдруг увидела — будто пелена спала с глаз. Увидела в карих глазах, в чуть вздёрнутом носу, точь-в-точь как у Стеллы, всегда придававшем той высокомерный вид. И, наконец, в холодном, оценивающем взгляде — в нём было всё. Андреа и Стелла — родня.

«Почему я не заметила раньше?»

Стелла была «семьёй». Была той религией, ради которой Андреа была готова убивать.

— Ладно… теперь, когда я всё поняла, ты меня застрелишь? — выдавила Валентина.

Ответ испугал её сильнее, чем простое «да».