Себастьян Фитцек – Календарная дева (страница 21)
— Ошибка! Большая ошибка! — прыснул Бруно и тут же словил от Камиллы тяжёлый, мрачный взгляд, который, впрочем, его не остановил. — Всё, ты открыла ящик Пандоры. Теперь она будет без умолку забивать тебе голову своей эзотерической белибердой.
— Фэншуй, невежда, — отрезала Камилла. — И вообще, тебе бы стоило меня поддержать. Или твои фотографии не стали лучше продаваться, после того как я переставила у вас мебель?
— Совпадение, — буркнул Ансгар в свою чашку.
— Ой, да идите вы… — Камилла махнула рукой. — Что вы смыслите? В этом доме что-то было. Иначе и быть не может. Сколько ему лет — сто двадцать? Тут ведь не одни миролюбивые ангелочки обитали.
— Никто не спорит, — ровно сказал Ансгар. — Просто «нащупать» травматическое прошлое дома невозможно.
— Для эмпатического калеки вроде тебя — да, невозможно, — усмехнулась Камилла и, чтобы смягчить колкость, дружески ткнула его в плечо. Затем снова повернулась к Валентине: — А я чувствую здесь много горя. Здесь болели, страдали, здесь проливали слёзы. Если хочешь, могу устроить настоящее окуривание.
— Только не тем, чем ты сама, по слухам, дышишь, — хохотнул Бруно и тоже получил тычок.
— Какой бред! Я терпеть не могу наркотики. Простите. — Камилла встала и забрала у Валентины поднос с чашками. — Ты, наверное, решила, что мы клинические идиоты: врываемся, бьём посуду, а потом орём друг на друга, как базарные торговки. Давайте лучше начнём заново — представимся по-человечески.
Валентина и правда поймала себя на мысли, что эти трое — особенно их словоохотливая эзотерическая предводительница — отвлекают её удивительно мягко, почти спасительно. Без них она бы и дальше брела по кругу своих мрачных мыслей, от старых мужских пальто к подвалу, от которого несло могилой.
Она расставила чашки и водрузила в центр стола стеклянный кофейник, уже полный, рядом — ложки, сахар и пакет молока. Ансгар разлил кофе, а Валентина села так, что за её спиной оказалось рождественское окно со свечой — та трепетала живым огоньком, словно маленькое, упрямое сердце.
— В деревне нас кличут «отрядом ABC», — тараторила Камилла. — Ансгар, Бруно, Камилла. Для местных аборигенов — не так уж и дурно. Кстати… по нашему акценту, которого нет, ты, наверное, догадалась: мы не отсюда. Мы — «рыбьи головы». Я из Гамбурга. Бруно, ты же с Дарса? А, неважно. Теперь мы живём напротив — видишь ручей? — Она указала в окно, вниз, к дороге. Валентина из вежливости повернулась, хотя в темноте взгляд ни за что не цеплялся. — Вон там, вверх по тропинке, рядом с бывшей пекарней. В доме за ней у меня квартира с садом, а у этих двоих — мансарда. Ансгар и Бруно женаты три месяца, и, боже, это была лучшая свадьба в моей жизни. Ты бывала в Равелло?
— Для протокола, — вмешался Ансгар, не дав Валентине ответить, — на скольких свадьбах ты побывала до нашей?
Камилла закатила глаза.
— Вот поэтому он и работает в банке. Зануда, — сказала она Валентине и кивнула на Бруно. — Этот хотя бы занимается чем-то творческим, как я.
— Он фотографирует, — рассмеялся Ансгар беззлобно. — А ты гнёшь брекеты.
— Они должны сидеть с точностью до миллиметра, дорогой. Это и есть искусство!
Она показала ему язык, а потом снова впилась взглядом в Валентину.
— Ну а ты? Чем занимаешься? Стоп. Не отвечай. Я угадаю.
Камилла накрыла её ладонь своей, и Валентина едва не отдёрнула руку — не от отвращения, нет. От внезапной, простой нежности, которая на долю секунды выбила её из колеи. Слишком давно чужой человек не прикасался к ней так близко — без угрозы, без подвоха, просто по-доброму.
— Короткие ногти. Тени под глазами. Ты из медицины. Уход за больными? Медсестра? Ночные смены?
— Ни за что! — возмутился Ансгар. — Она студентка. Приехала на каникулы готовиться к экзаменам.
— Правда? — Камилла прищурилась. — А где тогда книги? Где ноутбук? На столе пусто.
— Может, всё наверху. Она только приехала, Шерлок, — вставил Бруно.
— Я остаюсь при версии «уход», Ватсон, — упрямо отрезала Камилла.
— Да ну. Сейчас в больницах такой аврал, что никого не отпускают, если только человек не кровоточит из глаз. И вообще, никто не едет отдыхать один в такую глушь.
— Ты же поехала, — заметил Бруно.
— Банк меня перевёл. Моё заявление об увольнении уже лежало в принтере, когда я встретил Бруно на рынке, — сказал Ансгар и ласково сжал руку мужа. Жест выглядел так, будто ковш экскаватора осторожно сомкнулся вокруг каштана. — Ещё чуть-чуть — и мы бы разминулись, и я уехал бы обратно в Дюссельдорф.
— Да-да-да, «если бы да кабы», — отмахнулась Камилла. — Так что, Валентина? Что занесло тебя сюда? Чёрт… только не говори, что это из-за любовных страданий?
Она снова потянулась к её руке. И на этот раз Валентине пришлось отнять ладонь — иначе слёзы хлынули бы в ту же секунду. Пальцы она высвободила, но взгляд — нет.
Она смотрела в карибско-синие глаза Камиллы и почти тонула в них. Ещё мгновение — и правда сорвалась бы с языка: рот уже приоткрылся, губы сложились в слова «Я здесь, потому что…», ком стоял в горле. Но вдруг — словно от удара — момент оборвался.
— Думаю, мы все отлично понимаем, зачем эта особа сюда явилась, — прогремело из комнаты с камином.
На этот раз Валентина так вздрогнула, что едва не выронила чашку.
Старик выходил из гостиной медленно, но уверенно; презрение лежало в его взгляде тяжёлым могильным камнем.
— И если Рождество для нас свято, то приличие запрещает нам всем произнести сегодня хотя бы одно слово о намерениях этой женщины!
Глава 28.
— Думаю, мы все прекрасно понимаем, зачем эта персона здесь!
Голос звучал так, будто кто-то швырял булыжники на крышу из гофрированного железа. Каждое слово — жёсткое, с властным, не терпящим возражений отзвуком. Без сомнения, этот человек за свою долгую жизнь не раз отдавал приказы таким тоном. Владелец фабрики или судья — кто угодно из тех, кто уверен: стоит ему войти в комнату без приветствия, и все обязаны вскочить на ноги.
Старик опирался на трость. На нём было тяжёлое тёмно-синее пальто и криво надетая угольно-чёрная вязаная шапка. Голова, которую она согревала, казалось, держалась на непомерно тонкой шее — Валентине на миг померещилось, что, кивни незваный гость, и череп отвалится и покатится по кухне ей под ноги. Лишь со второго взгляда она заметила женщину рядом: старик придерживался за её узкое плечо свободной рукой, словно это была вторая опора. Женщина при этом выглядела ничуть не моложе. Валентина не понимала, как они вообще сюда поднялись. Да ещё и с большой сумкой, которую эта хрупкая старушка тащила сама.
— Просто чтобы не было недоразумений. Будь моя воля, я бы не пришёл. Но у моей жены Эдельтруд характер железный.
Он кивнул в сторону жены. Та добродушно улыбнулась, будто пытаясь своей мягкостью загладить его грубость.
— Она говорит, мы должны почтить праздник.
Он отстранился от Эдельтруд и вошёл на кухню, оставив её позади. Валентина уловила запах его тёмного древесного лосьона после бритья — неожиданно приятный, неуместно тёплый, словно старик принёс с улицы аромат леса. Он встал у плиты и оттуда ткнул тростью в сторону Валентины.
— Вы арендаторша моего дома?
«Моего дома?»
Валентина поднялась со стула, уверенно вздёрнула подбородок и решила: у неё нет ни малейшего повода отвечать на вопросы этого самодовольного старика, который смотрел на неё так, будто она — грязь на носке его сапога.
— Вы владелец?
Это было бы крайне странно. В турагентстве ей сказали, что хозяина она никогда не увидит: всё решается и оплачивается заранее. Предыдущие жильцы в отзывах именно это и хвалили — мол, ещё один плюс для тех, кто ищет уединения и не желает, чтобы его тревожили.
— Не в юридическом смысле, — ответила Эдельтруд вместо мужа, и тот тут же насупился. Было видно, что ему претит, когда кто-то говорит за него — даже собственная жена. — Мы Вайгерты, с Кирхвег. Как приятно, что вы приглашаете соседей на Адвент. Извините моего мужа. Бернхард продал дом «Лесная тропа»… давно, много лет назад. Но сердце его всё ещё здесь, и подниматься было нелегко. Слишком много воспоминаний…
— Пустяки! — буркнул Бернхард. — Знал бы я, во что они превратят мой дом — в этот рассадник греха, — ни за что бы не расстался с родительским гнездом. Я бы…
Он скривил лицо, словно приказав себе замолчать — так же, как минутой раньше своими первыми словами запретил всем говорить о причине пребывания Валентины.
«Мы все прекрасно понимаем, зачем эта персона здесь»
— Что вы имеете в виду под «рассадником греха»? — спросила Камилла. — Мы — Ансгар, Камилла и Бруно. Живём прямо напротив, у ручья, вроде коммуны. Мы здесь всего год, но ничего такого не замечали.
В её голосе отчётливо слышалось: «к сожалению».
— Как это — не замечали? — рявкнул Бернхард с выражением лица, напомнившим Валентине Клауса Кински в момент оскорбления публики. — Посмотрите на постояльцев, которым сдают мой добрый дом! Никогда — семьям. Только женщинам. И у всех у них есть одна общая черта, которая…
— Бернхард, пожалуйста! — перебила его жена. — Сейчас не время.
С натянутой улыбкой Эдельтруд поставила сумку на стол и извлекла из неё штоллен на тарелке, уже готовый к подаче.
— Он с изюмом и марципаном. Я сама пекла. Если у вас найдутся тарелки и приборы, то…
Бернхард проигнорировал её очередную попытку сгладить его хамство и пошёл дальше.