Сборник – Тысяча и одна ночь. Сказки Шахерезады. Самая полная версия (страница 17)

– Ты человек или шайтан?

– Человек, – отвечал я.

– Кто же привел тебя сюда, где я прожила двадцать пять лет, не видала лица человеческого?

Слова ее показались мне очень ласковыми, и я отвечал ей:

– О госпожа моя! Сам Бог привел меня к тебе, и я надеюсь, что Он когда-нибудь прекратит мое горе и страдание, – и я рассказал ей всю свою историю подробно. Она очень жалела меня и, заплакав, сказала:

– Я тоже расскажу тебе свою историю. Знай же, что я дочь царя из далекой части Индии, властелина Черных островов. Отец выдал меня за сына моего дяди, но в вечер моей свадьбы, во время пиршества, шайтан по имени Джарджарис похитил меня и, пролетев со мною по воздуху, спустился в это место, где все было приготовлено для меня: украшения, одежда, белье, обстановка, еда и питье; и он является ко мне каждые десять дней по разу и проводит здесь ночь. Он сказал мне, что в случае если мне будет что-нибудь нужно, то чтобы я рукою дотронулась до этих двух строчек, написанных на кеббехе[76], и, лишь только я прикасаюсь до них рукою, он тотчас же является ко мне. Прошло четыре дня с тех пор, как он в последний раз был у меня, и, следовательно, до его прихода остается еще шесть дней. Хочешь пробыть со мною эти пять дней и уйти за день до его прибытия?

– Хочу, – отвечал я, очень довольный этим предложением, а она встала и, взяв меня за руку, провела чрез дверь под аркой в маленькую, изящную ванну, где я снял с себя одежду, а она села пока на матрац. После этого она посадила меня рядом с собой и принесла мне шербета с сахаром и с мускусом и дала мне его выпить[77]; кроме того, она поставила передо мной кушанье и, после того как мы с нею поели, она сказала мне – ложись спать и отдохни, ты устал.

– Я заснул, о госпожа моя, и забыл все, что со мною приключилось, и когда я проснулся, я увидал, что она чешет мне ноги[78]. Я окликнул ее, и она села подле меня, и мы начали разговаривать,

– Клянусь Аллахом, – сказала она мне, – я изныла душою, живя здесь одна и не видя лица человеческого в продолжение двадцати пяти лет. Слава Господу, приславшему тебя ко мне.

Я поблагодарил ее за такие ласковые выражения, любовь проникла мне в душу, и я забыл все свои несчастия. Мы сели пить, и я пробыл с нею всю эту ночь, восхищаясь такой подругой, так как во всю свою жизнь я не видал женщины красивее ее, а утром, когда мы оба находились в каком-то упоенье, я спросил ее:

– Что же, взять мне тебя из этого подземного дворца и освободить от шайтана?

Но она засмеялась и отвечала:

– Будь доволен и сиди спокойно, так как из каждых десяти дней один будет принадлежать шайтану, а девять тебе.

Но я, увлекаемый страстью, стоял на своем.

– Вот я сейчас разобью этот кеббех с надписью, – говорил я, – и когда шайтан появится, то я убью его, так как мне предназначено убить шайтана.

Она умоляла меня отказаться от моего намерения, но я не обращал внимания на ее просьбы и с силой толкнул кеббех, а она тотчас же крикнула:

– А вот и шайтан! Разве я не предостерегала тебя? Ты навлек на меня несчастье, но спасайся и уходи тою же дорогой, какой пришел.

Страшно испугавшись, я забыл свои сандалии и топор и, поднявшись на две ступеньки, обернулся, чтобы захватить их, но увидал, что земля разверзлась, и из нее вышел шайтан самого ужасного вида.

– Зачем ты обеспокоила и даже встревожила меня, – сказал он, – какая беда приключилась с тобой?

– Никакой беды со мной не приключилось, – отвечала она, – мне только сделалось скучно, и я встала, чтобы достать вина, и нечаянно упала на кеббех.

– Врешь, подлая женщина! – крикнул он и, осмотревшись кругом, увидал сандалии и топор и сказал: – эти вещи могут принадлежать только мужчине. Кто был у тебя?

– Я до настоящей минуты не видала этих вещей, – отвечала она, – это, верно, ты принес их.

– Ты говоришь пустяки, и меня этим не убедишь, бесстыдная женщина! – сказал он, и, сдернув с нее одежду, он привязал ее по вытянутым рукам и ногам к четырем стойкам и начал бить, приказывая признаться в том, что случилось.

Не в силах будучи слышать ее раздиравшие крики, я с ужасом поспешно поднялся на лестницу, положил на место деревянную дверь и засыпал землею, как было засыпано прежде. Я горько раскаивался в своем поступке и, раздумывая об этой женщине, о ее красоте и о том, как этот негодяй мучил ее после того, что она прожила с ним двадцать пять лет, и что мучил он ее только из-за меня, и раздумывая в то же время об отце и его царстве, и каким образом я был доведен до того, что сделался дровосеком, я проговорил следующий стих:

Когда судьба тебе приносит горе, То утешайся мыслью, что один День полон счастья, а другой – несчастья.

Вернувшись к своему сожителю-портному, я увидал, что он ждал меня с таким нетерпением, точно сидел на горячих угольях.

– Я провел сегодняшнюю ночь в страшной о тебе тревоге, – сказал он, – боясь, что тебя растерзали дикие звери или что с тобою случилось какое-нибудь другое несчастье. Слава Богу, что ты благополучно вернулся домой.

Я поблагодарил его за душевное участие и ушел к себе в комнату. Только стал я размышлять о том, что со мною случилось, и бранить себя, что я ткнул кеббех, как в комнату ко мне вошел мой друг портной.

– Там, в лавку, – сказал он, – пришел какой-то незнакомец и спрашивает тебя. Он принес твои сандалии и топор, с которыми ходил к дровосекам и говорил им, что, отправляясь на молитву, он нашел их и желал бы знать, кому они принадлежат. Дровосеки и послали его к тебе. Он сидит там, в лавке, и потому иди к нему, поблагодари его и возьми свои сандалии и топор.

Услыхав это, я побледнел и совершенно изменился в лице, а в эту минуту пол моей комнаты разверзся, и передо мною восстал шайтан; он жестоко бил несчастную женщину, но та ни в чем не созналась, поэтому он взял топор и сандалии и сказал ей:

– Не будь я Джарджарисом, потомком дьяволов, если я не приведу сюда хозяина этого топора и сандалий.

Вследствие этого он, как было сказано выше, отправился к дровосекам и появился у меня в комнате, не дав мне времени опомниться. Он схватил меня и понесся со мною к тому месту, где стоял под землею дворец, куда и принес меня.

Тут я увидал прекрасную обнаженную женщину, с плеч которой текла кровь, и слезы закапали у меня из глаз. Шайтан же обратился к ней и сказал:

– Вот твой любовник, низкая женщина!

– Я его не знаю, – отвечала она, взглянув на меня, – и до настоящей минуты никогда его не видала.

– Так, несмотря на все мучения, ты не хочешь сознаться? – вскричал шайтан.

– Никогда в жизни, – отвечала она, – я прежде его не видала и считаю законными перед Богом сказать, что не могу ложно показывать против него.

– В таком случае если ты его не знаешь, – сказал он, – то возьми этот меч и отруби ему голову.

Она взяла мечи, подошла ко мне и остановилась передо мной, но я сделал ей знаки бровями, в то время как по щекам моим катились слезы. Она также безмолвно отвечала мне: ведь это произошло все из-за тебя… Я тоже показал ей глазами, что в такую тяжелую минуту можно меня и простить, и говорил это, выражаясь словами поэта:

Глазами говорить любовь своими, И каждому разумному мужчине Та речь красноречивая понятна.

Поняв меня, она тотчас же отбросила мечи, а шайтан, подав его мне, сказал:

– Отруби ей голову, и я освобожу тебя и ничего дурного тебе не сделаю.

– Хорошо, – отвечал я и, быстро подойдя к ней, поднял меч, а она посмотрела на меня, точно глазами хотела сказать, что она ничего дурного мне не сделала. Глаза мои наполнились слезами, и, отбросив меч, я сказал:

– Могущественный шайтан и храбрый герой! Если женщина, существо несовершенное по смыслу и религии, не считает себя вправе срубить мне голову, то могу ли я лишить ее жизни, тем более что я никогда в жизни не видывал ее? Я не сделаю этого, хотя бы мне пришлось испить чашу смерти и гибели.

– Так между вами существует любовное соглашение! – крикнул он и, схватив меч, отсек женщине одну руку, потом другую руку, затем правую ногу и левую ногу. Такими образом, четырьмя ударами он лишил ее оконечностей, а я глядел на него и ждал своей смерти. А она сделала мне знак глазами, и шайтан, заметив его, вскричал:

– Теперь ты провинилась своим оком! – и он одним ударом меча отрубил ей голову и, обратившись ко мне, продолжал:

– Нашими законами дозволяется убить жену, если она нам неверна. Я похитил эту женщину в день ее свадьбы, когда ей было двенадцать лет, и она не знала ни одного мужчины, кроме меня, и через каждые десять дней я проводил с нею одну ночь под видом чужеземца и теперь, узнав достоверно, что она мне неверна, я убил ее; что же касается тебя, то я не вполне уверен, что сообщник ее именно ты, хотя безнаказанным оставить тебя я не могу. Выбирай, какой вред я могу нанести тебе.

Услыхав это, о госпожа моя, я страшно обрадовался и, желая добиться его прощенья, сказал ему:

– Что же могу я выбрать?

– Выбирай, во что хочешь ты быть обращенным; в собаку, в осла или в обезьяну?

– Поистине, – отвечал я, – желал во что бы то ни стало добиться прощенья; если ты простишь меня, то Господь простит тебя в награду за то, что ты оказался милостив к мусульманину, который ничего тебе дурного не сделал.

Я унижался перед ним самым отвратительным образом и говорил:

– Прости меня, как добродетельный человек простил завистнику.