Сборник Статей – Николай I (страница 11)
Одно лето мы провели некоторое время в Царском Селе. Помню парад там и учение на дворе. Под колоннадой близ аркад находился артиллерийский пикет, который шел в караул под начальством офицера; я помню, что присутствовал при его смене; одна батарея была расположена близ спуска к озеру. Как мне кажется, именно в это время скончалась маленькая великая княжна Мария Александровна в новом дворце[3]; я был у нее перед ее смертью один или два раза. Я припоминаю парад Семеновскому полку во время моего пребывания в Петергофе и происшедший от удара молнии взрыв порохового погреба в Кронштадте. Я находился в портретной комнате близ балкона, когда произошел взрыв.
Надо думать, что чувство страха или схожее с ним чувство почитания, внушаемое моим отцом женщинам, нас окружавшим, было очень сильно, если память об этом сохранилась во мне до настоящего времени; хотя, как я уже говорил, мы очень любили отца и обращение его с нами было крайне доброе и ласковое, так что впечатление об этом могло быть мне внушено только тем, что я слышал и видел от нас окружавших.
Я не помню времени переезда моего отца в Михайловский дворец, отъезд же нас, детей, последовал несколькими неделями позже, так как наши помещения не были еще окончены. Когда нас туда перевезли, то поместили временно всех вместе, в четвертом этаже, в анфиладе комнат, находившихся не на одинаковом уровне; довольно крутые лестницы вели из одной комнаты в другую. Отец часто приходил нас проведывать, и я очень хорошо помню, что он был чрезвычайно весел. Сестры мои жили рядом с нами, и мы то и дело играли и катались по всем комнатам и лестницам в санях, т. е. на опрокинутых креслах; даже моя матушка принимала участие в этих играх.
Наше помещение находилось над апартаментами отца, рядом с церковью; смежная комната была занята англичанкою Михаила; затем следовала спальня, потом комната брата, столовая была общая, моя спальня соответствовала спальне отца и находилась непосредственно над нею; потом шла угловая круглая комната, занятая сестрою Анною, за нами помещались сестры; за моей спальней находилась темная витая лестница, спускавшаяся в помещение отца. Помню, что всюду было очень сыро и что на подоконники клали свежеиспеченный хлеб, чтобы уменьшить сырость. Всем было очень скверно, и каждый сожалел о своем прежнем помещении, всюду слышались сожаления о старом Зимнем дворце.
Само собою разумеется, что все это говорилось шепотом и между собою, но детские уши часто умеют слышать то, чего им знать не следует, и слышат лучше, чем это предполагают. Я помню, что тогда говорили об отводе Зимнего дворца под казарму; это возмущало нас, детей, более всего на свете.
Мы спускались регулярно к отцу в то время, когда он причесывался; это происходило в собственной его опочивальне; он тогда бывал в белом шлафроке и сидел в простенке между окнами. Мой старый Китаев, в форме камер-гусара, был его парикмахером, – он ему завивал букли. Нас, т. е. меня, Михаила и Анну, впускали в комнату, с нашими англичанками, и отец с удовольствием нами любовался, когда мы играли на ковре, покрывавшем пол этой комнаты.
Как только прическа была окончена, Китаев с шумом закрывал жестяную крышку от пудреницы, помещавшейся близ стула, на котором сидел мой отец, и стул этот отодвигался к камину; это служило сигналом камердинерам, чтобы войти в комнату и его одевать, а нам – чтобы отправляться к матушке; там мы оставались некоторое время, играя перед большим трюмо, стоявшим между окнами, или же нас посылали играть в парадные комнаты; серебряная балюстрада, украшающая придворную церковь и в прежнее время окружавшая кровати большой опочивальни, была местом наших встреч, и ее-то мы по преимуществу и избирали для лазания по ней.
Однажды вечером был концерт в большой столовой; мы находились у матушки; мой отец уже ушел, и мы смотрели в замочную скважину, потом поднялись к себе и принялись за обычные игры. Михаил, которому было тогда три года, играл в углу один в стороне от нас; англичанки, удивленные тем, что он не принимает участия в наших играх, обратили на это внимание и задали ему вопрос: что он делает? Он не колеблясь отвечал: «Я хороню своего отца!» Как ни малозначащи должны были казаться такие слова в устах ребенка, они тем не менее испугали нянек. Ему, само собою разумеется, запретили эту игру, но он тем не менее продолжал ее, заменяя слово «отец» – «семеновским гренадером». На следующее утро моего отца не стало. То, что я здесь говорю, есть действительный факт.
События этого печального дня сохранились также в моей памяти, как смутный сон; я был разбужен и увидел перед собою графиню Ливен.
Когда меня одели, мы заметили в окно, на подъемном мосту под церковью, караулы, которых не было накануне; тут был весь Семеновский полк в крайне небрежном виде. Никто из нас не подозревал, что мы лишились отца; нас повели вниз к моей матушке, и вскоре оттуда мы отправились с нею, сестрами, Михаилом и графиней Ливен в Зимний дворец. Караул вышел во двор Михайловского дворца и отдал честь. Моя мать тотчас же заставила его молчать. Матушка моя лежала в глубине комнаты, когда вошел император Александр в сопровождении Константина и князя Николая Ивановича Салтыкова; он бросился перед матушкой на колени, и я до сих пор еще слышу его рыдания. Ему принесли воды, а нас увели. Для нас было счастьем опять увидеть наши комнаты и, должен сказать по правде, наших деревянных лошадок, которых мы там забыли.
М. А. Корф
Материалы и черты к биографии императора Николая I и к истории его царствования
Рождение и первые двадцать лет жизни (1796–1817 гг.)
Уже давно сказано, что истории не могут писать современники. Под пером их она, смотря по личному положению, отношениям и чувствам каждого, вместо правдивости и беспристрастия почти всегда выходит или безусловным хвалебным гимном или ослепленною страстями и предубеждением хулою, панегириком или сатирою. Но собирание материалов для истории, напротив, должно лежать именно на обязанности современников, пока живет еще память событий и не исчезли их свидетели и деятели. <..> Так точно изволит смотреть на сей предмет государь император Александр Николаевич.
Как сын, преданный всеми чувствами сердца памяти незабвенного родителя, как истинный русский, благоговеющий перед великими воспоминаниями тридцатилетнего царствования императора Николая I, его величество признать изволил за благо приступить неотложно к труду, но не к истории этого тридцатилетия… а к собранию всех тех материалов, из которых история и биография некогда должны соорудиться – к спасению от истления в архивах и от человеческой забывчивости всего того, на чем будущий историк и биограф созиждут свой критический труд. Наше поколение не увидит и не оценит этого труда их, но наш труд положит основу будущему делу, а без основы нет здания. <..>
<..> В сентябре того же 1795 года великая княгиня Мария Феодоровна, находившаяся тогда в Гатчине, почувствовала, что ей снова предназначено быть матерью. Если позволено разоблачать тайные, темные ощущения сердца человеческого, то не трудно указать, какие чувства преобладали в эту эпоху в ее супруге. Они были: 1) нелюбовь к императрице Екатерине, 2) враждебное чувство к Польше, которой последнее деление совершалось именно в это время, и 3) страсть к военным экзерцициям, которыми великий князь беспрерывно и, можно сказать, ежеминутно занимался тогда в Гатчине. Все эти три чувства должны были резко отразиться на характере будущего его сына[4].
Императрица Екатерина любила лично присутствовать при рождении своих внуков и внучек, и в дворцовых документах, рассказывающих о рождении великого князя Константина Павловича и великих княжон Марии, Екатерины и Анны Павловны именно упоминается, что за несколько минут до разрешения великой княгини Марии Феодоровны от бремени, императрице было доносимо о том, что время разрешения приближается, и она немедленно прибывала на половину ее высочества, где и оставалась до появления на свет младенца.
Вследствие ли усилившегося охлаждения императрицы к ее сыну, или от увеличившейся преклонности ее лет, только при рождении Николая Павловича, последнего из внуков, рожденных при ее жизни, было иначе.
Екатерина находилась тогда в Царском Селе, и туда же, ко времени предстоявшего разрешения, переехала великая княгиня Мария Феодоровна со своим супругом. <..> 25 июня 1796 года в 3 1/2 часа утра ее величеству дано было знать через присланного из комнат их высочеств камердинера, что великая княгиня скоро должна разрешиться от бремени; четверть часа спустя, в 3 3/4 утра, тот же камердинер явился с докладом, что Мария Феодоровна благополучно разрешилась сыном. Уже только по этому извещению императрица прибыла на половину своего сына и, в ее присутствии, духовник ее протоиерей Савва Исаев совершил молитву над новорожденным, которого нарекли небывалым в нашем царственном доме от времен Рюрика именем: Николай. Кому в то время дано было провидеть личную будущность младенца, столь далекого от престола, и начавшуюся в нем новую будущность для России!
О рождении великого князя было объявлено в Царском Селе пушечною пальбою и колокольным звоном, а в С.-Петербург послано известие с нарочным, лейб-гвардии Конного полка вахмистром Ивашенцовым.