Сборник Статей – Книга о русском еврействе. От 1860-х годов до революции 1917 г. (страница 43)

Но возвещенные реформы вызвали мощный расцвет общест­венной инициативы, оживление русской культуры, литературы и искусства, взрыв надежд на предстоящее обновление всей рус­ской жизни западными влияниями. Русский язык, русская культура, как магнит притягивали к себе новые кадры еврейских интеллигентов, которых усердно поддерживали на этом пути их немногие, но влиятельные русские либеральные и радикальные друзья.

Небольшой корректив вносили в этот поток ассимиляции кружки гебраистов со своими скромными изданиями, но они были слишком слабым препятствием на пути денационализа­ции, да и сами тяготели к немецким или русским образцам. — И таким образом обрусение, «слияние» с русским народом, «рас­творение», если пользоваться терминами того времени, — стали решающими тенденциями в. формировании русско-еврейской интеллигенции данной эпохи.

Однако, широкая народная масса, — трудовой люд ремес­ленников, торговцев, рабочих, меламедов, маклеров, арендато­ров, владельцев скромных гостиниц и кабачков и «людей возду­ха», которых уже было не мало в 60-70-х годах, — оставалась еще долго даже в ее молодых поколениях чуждой этим влияни­ям. Не только религиозная традиция, державшая в узде весь быт, но и материальная нужда, постоянная борьба за кусок чер­ствого хлеба не допускали и мысли о приобщении к современ­ной культуре. И можно со всей определенностью сказать, что даже когда русско-еврейская интеллигенция переживала медо­вый месяц ассимиляции во всех ее разновидностях: идеологи­ческой, культурной и... «карьерной» — народные массы, кото­рые, надо думать, болезненно переживали отрыв интеллиген­ции и угрозу ее окончательного ухода, все же никогда не вос­принимали эти ассимиляционные процессы, как угрозу самому бытию еврейства.

Иначе обстояло дело в Германии, где в течение всего 19 века ассимиляционные процессы, казалось, приведут к желанной це­ли, — к созданию «немцев Моисеева закона», даже «пруссаков Моисеева закона», как называл себя одно время известный Лю­двиг Филиппсон, т. е. к органическому превращению евреев в немцев. Но если в Германии шансы ассимиляции были, действи­тельно, сильны, то это объяснялось, в первую очередь, тем об­стоятельством, что в немецком еврействе не было народной мас­сы и что в социальном смысле оно представляло единый класс, который, можно сказать, влекся к ассимиляции своими имма­нентными интересами. Ассимиляция в конце концов трагически провалилась и в Германии, но это произошло не по воле боль­шинства немецкого еврейства, а в силу вытеснения его тевтон­скими устремлениями немецкого народа, достигшими своего кульминационного пункта в тот момент, когда германской госу­дарственной машиной овладел проникнутый чудовищным ан­тисемитизмом гитлеризм.

Неудача ассимиляционных устремлений русско-еврейской интеллигенции была предрешена прежде всего потому, что в отличие от Германии, еврейство в России представляло собой многомиллионный народный массив. По переписи 1897 года евреев в Российской империи было 5063 тысячи, а к 1908 году их числилось 5973 тысячи. Наличие столь широких народных масс исключало возможность сколько-нибудь длительной изо­ляции интеллигенции от народа. Поэтому процессы денацио­нализации в еврейской интеллигенции раньше или позже должны были быть изжиты, — тем более, что наряду с интелли­генцией столиц и крупных городов, получавшей доступ в выс­шие учебные заведения, заметно вырастали кадры новой, на­родной, низовой интеллигенции, вышедшей из ешиботов и си­нагог, одушевленной идеалами служения не только абстракт­ному человечеству или России, но и своему родному обездо­ленному народу, и связанной с этим народом не абстрактно или идеологически, но его языком, его убогим бытом, его еще не оперившейся культурой.

Крушение надежд на «слияние» и «растворение» в русском народе дало себя особенно остро почувствовать, когда уже в конце 60-х годов обнаружилось, что политический режим не дал всех ожидаемых реформ, но, напротив, делает явный крен направо. В стране наступило всеобщее похмелье. Упования ли­бералов, мечты радикалов — все пошло прахом. Молодежь в университетах заволновалась, и — после небольшой паузы — усилилось в стране революционное движение. Ассимилиро­ванная, оторванная от родного народа, считавшая невозмож­ным для ремесленников, мелких торговцев и других маленьких людей приобщиться к идеалам свободы и социализма,[39] еврей­ская интеллигентная молодежь приняла активное участие в ре­волюционном подполье, «пошла в народ», в расчете и своими слабыми руками подтолкнуть крестьянскую революцию в Рос­сии. Не питая никаких иллюзий о еврейской массе, евреи-ре­волюционеры 70-х годов принесли весь свой юный пыл, весь свой идеализм в жертву иллюзиям о крестьянстве, как потен­циальном освободителе всех обездоленных. Это была одна из последних вспышек волны ассимиляции, которая погасла од­новременно с гибелью «Народной Воли» и началом политиче­ской реакции.

2

Погромы 80-х гг., нанесшие столько ран русскому еврейству, внесли глубочайшие изменения в психологию, в самочувствие и народной массы, и широких слоев интеллигенции. Ассимиляторы остались, — и бывало не раз на протяжении последующих десяти­летий, что в отдельных уголках русской жизни они довольно проч­но себя чувствовали,[40] но ассимиляции, как серьезному фактору ев­рейской жизни в России, погромы нанесли непоправимый удар.

Развитие событий в еврейской среде шло зигзагообразными, противоречивыми путями. В начале все были ошеломлены, как путники, застигнутые врасплох неожиданной стихийной катаст­рофой — огнедышащим вулканом или наводнением. Многие по­чувствовали себя в полной растерянности и очутились в тупике. Раз сорвана перспектива эволюции, раз одержала верх оголте­лая реакция, и с ней вместе облетели цветы слияния евреев с русским народом на основе культуры и равенства, — то для не­которых оставался только, — может быть, это была ложь во спа­сение? — формальный и фактический уход от еврейства. И дей­ствительно, в эту полосу произошел ряд крещений людей, до то­го активно преданных еврейству...

Но за резиньяцией и отчаянием начались поиски выхода, страстное искание новых путей. Народная масса, жившая без идеологии, но и без иллюзий, под ударами судьбы нашла выход в бегстве из постылой России: открылась первая страница мас­совой эмиграции в неведомую Америку. В то же время впервые в кругах еврейской интеллигенции ожила старинная, романти­ческая мечта о Сионе, возникло палестинофильское движение и двинулись в путь — первые отряды переселенцев в Палестину. Но наряду с эмиграционистскими настроениями, подавляющее большинство в русском еврействе сознавало, что оно должно продолжать свою жизнь, свое существование и свою борьбу на месте, в России. Но что делать для этого? Как быть дальше?

Пришлось подводить итоги, и они были довольно безнадеж­ны. Консервативно-настроенные люди, воспитанные на просве­тительстве 60-х годов и рассчитывавшие на содействие благо­мыслящих людей в бюрократии, видели, что меньше всего оп­равданной оказалась их ориентация на власть. После погромов теория «исходатайствования» облегчений потерпела крах По­терпела крушение и либеральная концепция, все ставившая на возвращение к традициям эпохи великих реформ: при откровен­но антисемитском курсе правительства не приходилось ожидать каких-нибудь встречных шагов в отношении самых скромных еврейских домогательств. Не легче была и участь радикально­-революционной мысли, рассчитывавшей на близость револю­ции, которая должна была магически разрешить все наболевшие вопросы, в том числе ставший столь неотложным еврейский во­прос. Суворин раскрыл план, будто бы исходивший от главного царского советника Победоносцева, как разрешить в России ев­рейский вопрос: треть евреев должна вымереть (?..), треть — должна эмигрировать, а треть должна без следа раствориться в окружающем населении.

Какой же выход мог быть из создавшегося положения после погромов 80-х гг.? Эмиграция никому не казалась сколько-ни­будь конструктивной программой действий, в частности, эмиг­рация в Америку, которая была для многих и многих terra incog­nita, и отнюдь не обетованной землей, а только убежищем на случай несчастья. И притом было ясно, что эмиграция не могла сколько-нибудь существенно облегчить положение миллионов, остающихся в России.[41] Что касается палестинофильского дви­жения, то его границы и возможности были ясны каждому: ни­какой панацеей оно никому не представлялось. В этих условиях именно с 80-х годов произошел глубокий перелом в русском ев­рействе, который еще до сих пор недооценен полностью, но ко­торый сыграл в его истории исключительную роль.

Как ни парадоксально это звучит, именно тогда, когда еврей­ству дано было с особой настойчивостью почувствовать, что оно является только покорным и беспомощным объектом исто­рии, — с ним можно делать, что угодно, с ним считаться никто не собирается, — именно тогда, может быть, в первый раз за го­ды своих испытаний — русское еврейство ощутило себя, как субъект, как кузнец своей судьбы и своего счастья. Именно тог­да в еврействе стал наблюдаться бурный рост его общественно­го и национального самосознания. Если раньше перед русско-еврейской интеллигенцией стояла дилемма: возвращение в гет­то или ассимиляция, — то теперь эта дилемма потеряла свою власть над умами, и ее вытеснила формула, которую будет пра­вильно выразить словами: не гетто и не ассимиляция, — а наци­ональное самосознание. Даже многие ассимилированные эле­менты интеллигенции — сознательно или бессознательно — бы­ли охвачены мыслью: только в возвращении к родному народу, к народной массе, живущей в бесправии, в тесноте, в острой ма­териальной нужде,[42] в черте оседлости — единственный путь и перспектива.