Саймон Грин – Наследие (страница 67)

Какое-то время Льюис смотрел на Прайка.

— Я выполнял свой долг.

— Ты убивал людей! Множество людей! Резал и убивал их прямо перед камерами, выглядя при этом так, словно наслаждался каждой минутой. Это не был долг. Тем более закон. Это было возмездие.

— Парагонов убивали. Я мстил за павших товарищей.

— Предполагается, что Парагоны — это справедливость, а не месть.

Голос журналиста был полон горечи обречённого, будто он ожидал смерти и чтобы он не сказал уже ничего не изменит. Можно было говорить правду, потому что худшее уже произошло.

— Мы все видели это, Охотник за Смертью. Ты преследовал людей, которые убили твоих друзей и вырезал всех, кто вставал у тебя на пути, виновны они были в чём-то или нет. И ты улыбался, пока делал это. На твоём лице была кровь других людей и ты улыбался. Мы с самого начала почти безостановочно показывали то, что ты делал на демонстрации. Не только 437-й канал — все новостные каналы. Никто не мог поверить в это. В то, что ты можешь быть таким... озлобленным, человеком... потерявшим контроль. Знаменитая ярость Охотника за Смертью обернулась против мирных жителей. Никто больше не доверяет тебе. В чём дело, Охотник за Смертью? Ты сказал, что хочешь правду. Только выдержать её у тебя оказывается кишка тонка?

— Я не убил никого, кто не попытался бы убить меня, — ответил Льюис.

— Мы всё видели, Охотник за Смертью. Всё, что ты делал. Мы видели настоящего тебя.

Льюис выдернул кинжал из стены, освободив рукав Прайка, и журналист вздрогнул, явно ожидая смертельного удара. Вернув клинок обратно за голенище сапога, Льюис отступил от журналиста.

— Спасибо, Адриан. Можешь идти.

Прайк с сомнением посмотрел на него.

— Ты не убьёшь меня?

— Нет, Адриан. Не убью.

— Это... хорошо, — просиял Прайк. — В таком случае прошу меня извинить, но мне правда очень нужно в туалет, позарез нужно.

Прижавшись к стене, он медленно отдалился, и оказавшись вне пределов досягаемости Льюиса, повернулся и побежал к выходу. Камера от него не отставала. Он не оглядывался, словно опасаясь, что Льюис передумает и последует за ним. Или выстрелит ему в спину. Льюис некоторое время смотрел ему вслед, после чего медленно повернулся, чтобы снова взглянуть на Двор. Вокруг было очень тихо. Все смотрели на него. А когда Льюис стал смотреть на них, все отвернулись, избегая его взгляда, и снова приступили к работе. Общий шум и гомон медленно возобновились, но так шумно и оживлённо, как раньше уже не было.

От внезапно навалившейся усталости Льюис прислонился спиной к стене. Он нахмурился и его уродливое лицо стало страшнее обычного. Так вот почему Дуглас отправил его ко Двору. Он хотел, чтобы Льюис увидел, понял. Чтобы узнал правду, которую Дуглас не смог заставить себя сказать лично. Льюиса Охотника за Смертью теперь боялись все. Никто ему больше не доверял. Не из-за Джесамины, а из-за того, что он сделал, когда не обуздал свою ярость во время бунта Нейманов. Все считали его монстром, возможно, они были правы. Неудивительно, что Тим Хайбери больше не хотел управлять его сайтом.

Он был не просто монстром. Он был изгоем.

Вот почему Дуглас послал его сюда. Чтобы он осознал. Последний подарок от старого друга? Или еще один удар в спину от нового врага?

Охотник за Смертью покинул Двор с высоко поднятой головой и все кто находился там были рады видеть, что он уходит.

****

Снова вернувшись в квартиру Финна Дюрандаля, Бретт Рэндом и Роуз Константин сидели в своих обычных креслах в ожидании инструкций. Дюрандаль где-то играл роль хорошего Парагона с Эммой Стил, но обещал вернуться, как только сможет не вызывая подозрений сбежать и оставить нового нежелательного партнёра в одиночестве. Так что Бретт и Роуз ждали, не глядя друг на друга и не разговаривая. На данный момент Бретт перепробовал все имеющиеся в его и аптечке Финна препараты, чтобы унять боль в животе, но ничего из этого не принесло абсолютно никакого результата. Бретт осторожно потёр руками мучающий его живот и задумался, не стоит ли ему обратиться к доктору Хэппи и воспользоваться кредитной линией Финна, чтобы попросить кое-что для себя. Он очень устал — боль не давала ему спать по ночам, а с утра пораньше выгоняла его из постели. Никакие деньги или власть, обещанные Финном, не стоят такого, а угрозы в стиле, что он сделает с Бреттом, если тот даже подумает о побеге, с каждым часом казались всё менее пугающими. Иногда Бретт думал, что продал бы душу или то малое, что от неё осталось, лишь бы его потроха перестали так сильно болеть.

Опустившись на стул и подтянув колени практически к груди, он угрюмо оглядел квартиру Финна в поисках чего-то, что могло бы занять его внимание. Нечто маленькое и ценное, что он возможно мог бы разбить, сославшись на нелепую случайность. Он уже выпил все мало-мальски приличные напитки и дважды совершил набег на кухню. Иногда от еды самочувствие его улучшалось, а иногда — нет, но Бретта всегда успокаивал сам процесс. Проблема была в том, что кулинарные вкусы Финна были совершенно обычными, если не сказать пресными, а у Бретта были свои стандарты.

Он осторожно посмотрел на Роуз, сидевшую в своём кресле, которое располагалось слишком близко к нему. Её голова медленно повернулась и она посмотрела на него своими тёмными, немигающими глазами. С тех пор, как их разумы соприкоснулись благодаря эсп-наркотику, она много на него смотрела. Тогда он обнаружил, к большому своему удивлению, что у неё внутри есть не только одна жажда убийства. Одному Богу известно, что открылось о нём Роуз. А прочитать что-то на её лице, чёрт возьми, не способен наверное никто. Она была одета в ту же цвета засохшей крови облегающую кожу, которая закрывала все её двести тринадцать сантиметров — от пальцев ног до самого подбородка. Кресло, в котором она восседала, казалось на её фоне детским, но сидела она в нём идеально ровно и совершенно неподвижно, и одно её присутствие подавляло.

Бретт открыто изучал её и она ему позволяла. С обрезанными, цвета тёмной ночи волосами, смертельно бледной кожей и багрово-малиновым ртом, она выглядела словно древняя богиня смерти, отдыхающая после сражений, где она выкалывала глаза, уставившимся на неё мёртвым лицам, словно Ужасная и Великая Госпожа Воронов[8]. Бретту было трудно решить привлекательна ли она. Она была слишком впечатляющей, яркой и дикой, чтобы выносить по отношению к ней столь тривиальные вердикты. Но она безусловно была поразительна. Красива, как бывает красивым мастерски сделанное оружие, и даже сексуальна, но совершенно больным и будоражащим душу образом. Она пугала Бретта до смерти, но между ними произошло слишком многое. Нахмурившись, он прикусил губу в попытке выразить словами, что о ней думает. Она должна внушать ему ужас, но...

До него внезапно дошло, что он уже довольно долго смотрит на неё и она не возражает. Роуз по-прежнему смотрела на него, в своей спокойной и любопытной манере, как смотрит свернувшаяся в клубок змея. Тяжело сглотнув, Бретт немного выпрямился на стуле.

— Вижу ты починила свой кожаный костюм, Роуз. После того удара в рёбра. Во время восстания.

— Это другой, — ответила Роуз. — У меня семь комплектов и все одинаковые. Избавляет от необходимости тратить время на выбор, что надеть, просыпаясь по утрам. У меня не хватает терпения для подобных мелочей. У администрации Арены есть именитый дизайнер, который и сделал мне этот наряд. Для которого, по-видимому, имидж это главное. Я не против. Кожа мне нравится. Она практична. И внушает страх. Что полезно на Арене. Сражение можно выиграть и проиграть благодаря тому, как видит тебя твой противник.

Бретт был озадачен. Раньше она никогда не говорила так много слов в одном предложении. На самом деле он ни разу не слышал, чтобы она с кем-либо так много говорила — даже с Финном. Был бы это кто-то другой он бы предположил, что она начала ему доверять. Быть может даже пытается наладить контакт. Бретт напряг извилины в попытке поддержать разговор.

— Кожа тебе к лицу. И цвет безусловно твой. Но разве тебе в ней комфортно? Я имею ввиду, когда-то я знал девушку, которая оказывала воспитательные услуги. Для зрелой и искушённой аудитории. Ей приходилось много носить кожаные костюмы и она всегда говорила, что в них она потеет как свинья.

— Я не потею. Это плохо для имиджа, — произнесла Роуз и, выдержав паузу, добавила. — Это была шутка.

Да уж, очень похоже, подумал Бретт. Господи, если она ещё попробует после этого улыбнуться, не знаю, смогу ли я не ударить рукой по лбу.

— Я рада, что ты здесь, Бретт, — медленно произнесла Роуз. — Я хотела с тобой поговорить. Наедине. Для меня это... трудно, Бретт. Я мало общаюсь с людьми. Они мало общаются со мной. У меня мало общего с ними... ты наверное заметил. Я живу, чтобы сражаться. Ради убийств. Ради брызг крови и затухающего взгляда, когда жизнь покидает тело. И в течении многих лет это было всё, что мне было нужно, всё, чего я хотела от людей. Но ты... Бретт, ты другой. К тебе я отношусь по-другому. Я хочу... узнать тебя. Получше. Сама не знаю почему.

Она пытается стать ко мне ближе, недоверчиво подумал Бретт. Я не солнце, чтобы ко мне тянуться, если она вообще знает, что это значит, но именно это она и пытается сделать. Бретт серьёзно подумал о том, чтобы вскочить со стула и сбежать, спасая собственную шкуру, но почему-то этого не сделал. Отчасти видимо потому, что она убьёт его ещё до того, как он достигнет двери, если решит, что её оскорбили и отчасти потому, что... эта её неловкая попытка узнать кого-то получше была почти трогательна. Может она впервые в жизни это делает. Это нисколько не сказалось на страхе, который она внушала одним своим видом, но...