Сайфулла Мамаев – Остров Амбон (страница 7)

Калитка захлопнулась. Ударил звук засова.

Линь остался один.

Прошло десять минут. Потом двадцать. Линь несколько раз ловил себя на том, что вслушивается в каждый звук за воротами. Полчаса…

Ветер стих, небо прояснилось, взошла луна. Серебристый свет лег на каменные плиты, на ступени, на его изможденное лицо. За воротами — ни шага, ни шороха. Только тишина, густая, как вода.

Наконец — медленные, неторопливые шаги. С той стороны.

— Ты еще здесь? — Голос был старческий, спокойный, но в нем читалась усталость.

— Да, брат. Мне больше некуда идти.

Молчание.

Длинное. Тяжелое.

— Прости, брат, — голос стал тише, почти шепотом. — Но мы не можем открыть тебе ворота. Тебя ищет полиция. Тебя обвиняют… в страшных вещах. Пока не рассеются сомнения, мы не можем дать тебе приют. Прости.

В бледном лунном свете калитка дрогнула, приоткрылась на ладонь. На порог лег сверток из плотной ткани. Дверь тут же закрылась. Шаги удалились, растворились в тишине двора. Линь опустился на колени, подобрал пакет. Развязал. Внутри: несколько маньтоу, овощные пирожки и фляга с водой.

Он не стал есть сразу. Расхотелось. Просто прижал сверток к груди, закрыл глаза.

Мешок с табличками по-прежнему давил плечо. Но теперь Линь окончательно понял: он изгой.

Баймасы отказал. Не потому, что не поверил. Потому, что испугался. Значит, искать помощи в обычных монастырях бессмысленно. Весть уже разошлась. Его имя знали раньше, чем он успевал назвать себя.

Кто тогда? Кто хотя бы выслушает его?

Монастырь Цюаньчжоу.

Последняя надежда. Там еще остались люди, для которых слово брата значит больше полицейского протокола.

***

Три месяца и почти две тысячи километров пути стерли с его лица юношескую мягкость, но оставили главное — упрямство в спине и холодную ясность в глазах. Теперь он стоял у последней тропы к цюаньчжоускому монастырю. Дорога, если её можно было так назвать, лепилась к скале узким карнизом. Справа — крутой склон, густо заросший бамбуком и колючим кустарником, уходящий ввысь. Слева — обрыв метров в тридцать, скрытый низкими облаками.

Внизу, в расселине, змеился ручей. Летом он не шире полутора метров, тихий, почти незаметный среди камней. Но местные говорили: после тайфунов эта нить превращается в ревущий поток, способный срывать валуны и менять рельеф за часы.

Под насыпью дороги проходили две бетонные водопропускные трубы. Каждая — диаметром около двух метров. В паводок они гудели так, что звук разносился за сотни метров, перекрывая даже ветер. Линь выбрал это место не случайно. Оно было приметным. И надежным.

Он выбрал место верху, в щели между двумя трубами. Спустился к ней по узкой, едва заметной тропе вдоль русла. Земля под ногами была влажной, пахло мхом и прелой листвой. Внизу ручей, разбившись о камни перед трубами, снова собирался в одно русло и уходил в глубокое ущелье.

Снял с плеча тяжелый холщовый мешок. Достал таблички. Обернул каждую в плотную вощеную ткань, переложил сухим папоротником, аккуратно уложил в нишу между двумя трубами. Сверху придавил плоским камнем, замаскировал щебнем и опавшей хвоей. Вода не достанет. Человеческий глаз не зацепится. Даже если поиск начнется всерьез, искать будут в трубах. А не здесь.

Он выпрямился. Плечи распрямились, будто с них сняли бетонную плиту. Мешок теперь был пуст, но вопрос остался. Линь поправил лямку, сделал глубокий вдох и начал подъем обратно на карниз. Впереди, за поворотом тропы, уже виднелись темные деревянные ворота монастыря. Он не знал, откроют ли их на этот раз. Но он больше не нес улику в руках. Он нес только память. И этого хватало, чтобы идти дальше.

***

К воротам цюаньчжоуского монастыря Линь пришел пешком. Одежда грязная, небрит, ноги в пыли и царапинах.

Подошел и замер. Вновь закрытые ворота. Массивные, из темного, просмоленного дерева, окованные почерневшим железом.

Линь тяжело сглотнул отсутствующую слюну.

Откроют или нет?

Минуты тянулись, как смола. За воротами не слышно было ни шагов, ни голосов. Только шелест бамбука на склоне да далекий гул воды в трубах.

Линь качнулся, закрыл глаза. Вспомнил каменный порог Баймасы, сверток с хлебом, закрытую калитку. Сжал челюсть. Не отвернулся. Не ушел. Стоял.

И вдруг — глухой скрип. Тяжелая створка дрогнула, подалась, отворилась настежь. На пороге стоял монах. Не молодой, не старый. Лицо спокойное, взгляд прямой. Он не спросил имени. Не потребовал объяснений. Просто шагнул в сторону.

Линь не стал медлить. Переступил порог. Дерево ступеней было холодным и гладким. За его спиной ворота медленно начали закрываться, отрезая ветер, горы и путь в две тысячи километров.

Внутри двора их уже ждал дежурный монах.

— Из какого монастыря?

— Шаолинь. Линь Фей.

Лицо монаха изменилось. Он знал. Знал, что произошло.

Рука, завершающая приглашающий жест, замерла.

— Жди.

«Жди». Для Линя это слово стало смыслом существования.

Очередные десять минут ушли из жизни.

— Иди за мной. — Линь не заметил, когда монах вернулся.

Не «уходи». Не «проваливай». А — «иди за мной». Линь даже не сразу поверил, что услышал именно это.

Монах привел его в келью. Простую, с циновкой на полу и лежанкой из бамбуковых обрезков.

— Можешь оставить свои вещи, — монах показал на лежанку.

Вещи? Линь удивленно огляделся. Кроме бамбуковой фляги у него ничего не было. Ну, раз говорят. Положил флягу и с готовностью повернулся к сопровождающему.

— Иди за мной.

Линь удивился. Так быстро? Его, наконец, выслушают?

Но они подошли к плоскому водопаду в два метра высотой.

— Здесь ты можешь помыться.

Линь блаженно зажмурился. Как же он давно хотел этого!

После мытья они вернулись в келью. Теперь, кроме бамбукового лежака, там стоял низкий столик с двумя дымящимися горшочками. Рядом лежали булочки и палочки для еды.

— Тебе нужно поесть, — монах кивнул на еду и ушел.

Глава 3.

День клонился вечеру, когда Линь наконец почувствовал внимание к себе. Точнее внимание он чувствовал все время, что он провел здесь. Вечером, когда уставший от долгих месяцев напряжения лег спать. Утром, когда он делал комплекс упражнений, умывался, ел. Когда кланялся Будде и медитировал тоже чувствовал. Но сейчас он увидел подошедшую к нему тень. Поднял глаза. Монах. Не тот, что вчера, этот моложе.

— Тебя зовет Ши Дэюань, наш наставник.

Линь вскочил. Наконец его услышат!

Ши Дэюань сидел на низкой деревянной скамье под старой сосной. Перед ним на каменном столике дымилась чашка чая. Это был высокий для китайца, сухопарый мужчина вытянутым лицом и седой бородкой.

На уважительный поклон Линя, Дэюань ответил едва заметным кивком, пальцы сложились в традиционном жесте приветствия.

- Это Ши Юаньчжи – кивнул он на подошедшего к ним мужчину в одежде наставника. – Мы хотим задать тебе несколько вопросов.

Линь послушно кивнул.

- Кто из наших братьев остался жив? – Спросил Дэюань.

- Только те, кто отсутствовал в тот день в монастыре.

Наставники переглянулись.

- Кого ты похоронил? – Задал вопрос Юаньчжи.