Сай Монтгомери – Те, кто делает нас лучше: 13 животных, которые помогли мне понять жизнь (страница 13)
Первые три часа пути к нашему лагерю будут самыми трудными, пообещала Лайза. Значит, после этого станет легче, твердила я себе. Мое сердце колотилось в груди, как впавший в исступление барабанщик бонго. Каждый шаг вверх по крутому склону через тропический лес давался с трудом. Я шла, задыхаясь, опираясь на палку. Восьмилетний мальчик из деревни нес мой рюкзак, потому что сама я была не в силах. Одна из местных женщин, тоже работавшая носильщицей, протянула мне покрытую коростой руку, чтобы помочь. У нее явно было кожное заболевание. Я с благодарностью взяла ее за руку. Пот, боль в мышцах, заразные болезни – все это не имело значения. Так же как и прикосновения жгучих листьев или укусы пиявок, которые прыгали с деревьев и могли попасть прямо в глаз. Все, что имело значение, – это ставить одну ногу перед другой, пока не пройдут первые три часа. И тогда мы сможем сесть и отдохнуть.
А потом будет еще шесть часов пути – в этот день.
Полевой лагерь Лайзы находился в горах на высоте 3000 метров на полуострове Хуон в Папуа – Новой Гвинее, и, насколько ей было известно, никто из белых людей, кроме ее исследовательских групп, в тех местах никогда не бывал. Нам – восьми исследователям плюс 44 мужчинам, женщинам и детям из деревни Яван, несущим снаряжение и провизию, – требовалось в напряженном темпе идти три дня, чтобы добраться туда.
Измученная, я уселась вместе со всеми остальными на вершине холма. Именно здесь, ободряюще сказала мне Лайза, участника прошлой экспедиции, 30-летнего культуриста, вырвало, и он признался, что не может идти дальше. (Однако он все-таки пошел.) Наконец-то я могла посмотреть на что-то, кроме своих ног, скользящих по грязи. Оглядевшись, я увидела неописуемую красоту. Далеко внизу виднелись деревушки Яван и Тауэт с покрытыми дерном крышами и аккуратными огородиками и цветниками. Нас окружали массивные деревья, увешанные мхом, словно бархатными шторами. В зелень вкраплялись красные и желтые цветы дикорастущих рододендронов и имбиря. Рыжеватые молодые листья древовидного папоротника были свернуты в «кочаны» размером больше капусты и напоминали о заре мира. В воздухе раздавались крики попугаев. Два члена нашей команды – ветеринар из Сиэтла и служитель зоопарка из Миннеаполиса – запели. Наши папуасские друзья присоединились к ним. Все, казалось, хорошо проводили время. Одна я была полностью сосредоточена на том, чтобы дойти до цели. Ведь, если бы я упала замертво, меня это вполне устроило бы, но уж очень не хотелось портить жизнь всем остальным.
Шесть часов спустя, пока все спешно разбивали палатки под дождем, я углубилась в безлюдный лес, чтобы меня вырвало. Это оказалось не очень хорошей идеей.
В тропическом лесу человек может заблудиться в считаные секунды. Сильный дождь мгновенно смыл все следы и заглушил зовущие голоса. И сама я не звала на помощь. От горной болезни и переохлаждения рассудок мой помутился. Мой друг Ник, фотограф, нашел меня с уже посиневшими губами и пальцами. Я была в полубессознательном состоянии, и так он и отвел меня в палатку.
Лайза и ветеринар быстро сняли с меня мокрую одежду, уложили в спальный мешок и дали горячего питья.
– Что-нибудь еще хочешь? – ласково спросила Лайза.
К этому времени я снова начала соображать.
– Да, – сказала я, – если кто-нибудь найдет мой рюкзак…
То, чего я хотела, лежало у меня в косметичке. Вместе с серебряным обручальным кольцом я хранила там еще одно сокровище, положив их туда, чтобы они не соскользнули и не потерялись во время перехода. Это был полый серебряный браслет, который подруга подарила мне после смерти Тэсс. В нем было немного пепла моей собаки.
Наутро, после очередного изнурительного перехода, мы разбили лагерь в месте под названием Васаунон, которому предстояло стать нашим домом на следующие две недели. Задачей нашей команды было отыскивать находящихся под угрозой исчезновения древесных кенгуру Матши, надевать на них ошейники с радиомаячками и отпускать обратно на волю. Это важная работа: установление ареала обитания кенгуру необходимо для разработки плана защиты тропического леса и его обитателей.
Древние высокие деревья, окружавшие лагерь, охраняли нас, как добрые волшебники с бородами из мха. Мох был усеян папоротниками. Папоротники были усеяны лишайниками, грибами и орхидеями. Но мох нравился мне больше всего. Мир был окутан им, словно бархатом, словно облака в этих высоких горах застыли в зелени и ожили. Джон Рёскин, живший в XIX веке британский теоретик искусства, называл мох – древнее низкорослое мягкое растение – «первой благодатью Земли». Здесь благодать окружала меня повсюду: она покрывала стволы деревьев, лианы, землю, смягчая тяжелые шаги и падение.
Мох рыжеватыми клочьями свисал с ветвей. Он был точно такого же цвета, как древесные кенгуру.
– Годами это было все, что нам удавалось увидеть, – сказала мне Лайза.
Наверняка эти неуловимые зверьки и сейчас сидели там, наверху, на мягких подушках из мха. Древесные кенгуру Матши, вид, который изучает Лайза, почти целиком покрыты коричневато-рыжим мехом, и только животы у них лимонно-желтые. Еще у них влажные розовые носы, длинные пушистые хвосты, а размером они с крупную кошку. Сам Доктор Сьюз[5] не смог бы придумать более очаровательное существо. Они – как мягкая игрушка, которую сразу хочется обнять. И наша работа среди папоротников и орхидей, тумана и мха заключалась в том, чтобы находить, метить радиомаячками и потом следить за животными, которые выглядели так, будто сошли со страниц детской книги сказок.
«Примерно в 11 – удивительное событие, – записала я в своем полевом дневнике. – Следопыты вернулись с проехидной! Эндемик Новой Гвинеи, это еще один оживший персонаж Доктора Сьюза – толстенький, пушистый, на подушковидном теле всего несколько шипов; у него прелестные крошечные черные глазки, задние ноги выглядят так, будто их вставили задом наперед, а трубчатая морда такая длинная, что он буквально спотыкается о нее, когда двигается».
Наш гость, похоже, ничуть не испугался, когда его поймали, и сразу же после того, как его выпустили из мешка следопыта, начал исследовать все вокруг, а потом попытался с помощью своих сильных передних лап продырявить стену нашей полевой кухни, сделанную из связанных вместе стволов молодых деревьев. Он погрузил свой нос в землю, словно это была вода, а потом просочился сквозь стену – легко, как дым. Когда я осторожно коснулась его спины, он не отпрянул. Оказалось, что его угольно-черный мех удивительно мягок, хотя несколько шипов цвета слоновой кости были довольно острыми. Возможно, именно это придавало ему уверенности. Тем не менее мы не хотели злоупотреблять его обществом. И хотя за ним можно было бы с восхищением наблюдать целую вечность, пофотографировав и поснимав его на видео минут десять, мы вернули его в мешок из-под кофе, в котором он был доставлен домой.
«Не прошло и нескольких минут после визита проехидны, как другая команда следопытов принесла нам кускуса! – продолжает мой полевой дневник. – Это пухлое плюшевое создание с огромными карими глазами, шерстью темно-коричневой, если не считать белоснежного животика, розовых лапок и розового голого кончика цепкого хвоста».
На каждом шагу мы встречали следы пребывания редких, удивительных животных с невероятными телами, фантастическими способностями и восхитительными названиями. Ехидны – один из двух видов яйцекладущих млекопитающих на Земле (другой – утконос). Кускусы – самые крупные опоссумы в мире, весом до шести килограммов, ведущие ночной образ жизни. Других животных мы не видели, но находили их гнезда, запасы и норы. Так, один раз мы наткнулись на холмик из растительных остатков, где птица большеног размером с курицу выкопала гнездо, в котором могла бы уместиться малолитражка, и использовала тепло, выделяемое компостом, для высиживания яиц. (Да, самец ухаживает за ними, по мере необходимости регулируя температуру за счет того, что роет охлаждающие вентиляционные отверстия.) На лужайках возле лагеря мы обнаружили норы, выкопанные филандерами – похожими на кенгуру пушистыми зверьками с тревожно поворачивающимися в разные стороны ушками и коротенькими толстенькими хвостами. А следопыты сообщили, что видели возле лагеря
Этот мир дождевого леса был полон жизни, как нигде. В отличие от тропических лесов Амазонии и других, где мне доводилось бывать, здесь не водилось ни москитов (для них тут слишком холодно), ни кусачих муравьев, ни ядовитых змей, ни пауков или скорпионов. Хотя Васаунон был полон обитателей, все они казались не только не опасными, но даже доброжелательными.
Каждый день приносил новый, восхитительный сюрприз: земляника у тропинки, микроорхидеи размером меньше булавочной головки, падающие звезды по вечерам. И люди вокруг меня были замечательными: из Соединенных Штатов, Новой Зеландии, Австралии и Папуа – Новой Гвинеи. Трое из нас дружили и до поездки, но к концу первой недели друзьями стали все. Следопытов и ученых, местных жителей и иностранцев, будь то служитель зоопарка, художник или исследователь, – всех нас объединяла непростая задача изучения этого девственного тропического леса ради того, чтобы защитить и сохранить его.