Савелий Громов – Возвращение в СССР. Книга вторая. Американский пирог (страница 13)

И тут же посыпались вопросы один за другим. Репортеры интересовались всем: Как нас встречали в Нью-Йорке? Понравился ли нам Нью-Йорк? Кто автор песен прозвучавших на нашем концерте? Какие самые яркие впечатление у нас от нашего концерта? Планируем ли мы переезжать в Нью-Йорк? И мне пришлось отвечать на каждый вопрос.

Я старался говорить четко и лаконично, подбирая каждое слово. Рассказал, что Нью-Йорк встретил нас очень тепло, и мы были поражены радушием публики. Город, безусловно, произвел на нас неизгладимое впечатление своей энергией и масштабом.

На вопрос: Кто автор песен прозвучавших на нашем концерте?

Неожиданно ответила сидящая рядом со мной Бекки. Она сказала, что автором большинства песен является ее талантливый брат, и, что она очень любит своего брата и гордиться им. Когда она чмокнула меня в щеку, тут же засверкали вспышки фотоаппаратов. Самым ярким впечатлением от концерта мы все назвали единение с залом, ту невероятную энергетику, которая возникла между нами и зрителями.

Вопрос о переезде в Нью-Йорк не застал меня врасплох. В самолете я уже обдумывал этот вариант, поэтому ответил так:

– В среде джазовых музыкантов есть пословица: «На древе успеха много яблок, но если тебе удалось завоевать Нью-Йорк, тебе досталось самое большое яблоко». (The tree of success has many apples, but if you've made it in New York, you've got the Big Apple.)

– Мы очень любим свой родной город и не променяем его, ни на, какие яблоки. Да же самые большие! – сказал я, Чем вызвал бурю одобрительных голосов.

Казалось, репортеры не собираются останавливаться. Вопросы сыпались градом, касаясь нашего творческого пути, планов на будущее, личной жизни. Я чувствовал, как нарастает напряжение, но старался сохранять спокойствие и отвечать максимально искренне. После официальной части мы немного расслабились, и атмосфера стала более непринужденной. Репортеры, казалось, тоже выдохнули и начали задавать вопросы, не связанные с творческой деятельностью. Спрашивали о наших увлечениях, любимых книгах и фильмах, о том, как мы проводим свое свободное время. Было приятно осознавать, что люди заинтересованы не только в нашем творчестве, но и в нас самих, как в личностях.

Я заметил, как девочки начали смеяться и шутить, отвечая на вопросы о своих домашних питомцах. Кажется, упоминание о любимых котиках и собачках окончательно растопило лед между нами и представителями прессы.

– Так, а где у нас А́йрон? – неожиданно осенило меня.

– Неужели этот сукин сын свалил под шумок?

Я нервно провёл рукой по волосам, сдерживая нарастающее раздражение. Пресс-конференция наконец-то пошла хорошо, но отсутствие драммера могут заметить. И репортеров могут появиться не хорошие вопросы, которые ударят по репутации группы.

– Ладно, получит у меня этот, мать его, «командный игрок»! – подумал я про себя, уже представляя, как его отчитаю.

В этот момент я заметил наших родителей с Бекки родителей и маму Дженнифер они стояли вместе, чуть в стороне. Мой взгляд скользнул дальше и замер. Чуть поодаль стоял отец Эшли, по-хозяйски обнимая свою стройную секретаршу, которая свой лучезарной улыбкой сверкала не хуже, чем вспышки фотоаппаратов собравшихся здесь журналистов. На ней было легкое летнее платье, выгодно подчеркивающее все ее женские достоинства. Я инстинктивно посмотрел на Эшли. Она как раз заканчивала свою милую историю, и ее взгляд, скользнув по залу, на секунду тоже выхватил эту картинку. Я видел, как дрогнул уголок ее глаза́, едва заметное движение, которое никто, кроме меня, знающего правду, не уловил бы. Но она не сломалась. Ее смех не стал фальшивым, улыбка не сошла с лица. Она просто сделала глоток воды, давая слово Дженнифер, и ее взгляд стал отстраненным, будто она смотрела куда-то далеко-далеко, поверх голов всех этих людей. В этот момент я понял, что Эшли сильнее всех нас вместе взятых.

Не все представители прессы были настроены позитивно, среди дружелюбных вопросов иногда проскальзывали и провокационные. Репортеры пытались вытянуть из нас сенсационные заявления, касающиеся конфликтов с другими артистами или скандальных ситуаций в нашей жизни. Я старался обходить острые углы, отвечая уклончиво и переводя разговор в более нейтральное русло.

В конце концов, пресс-конференция подошла к концу. Мы попрощались с репортерами, поблагодарив их за интерес к нашей группе. Вышли мы из зала, ослепленные светом и шумом, но с чувством выполненного долга. В воздухе витало ощущение усталости, но в то же время и удовлетворения. Мы справились с этим испытанием, и, надеюсь, смогли донести до людей наше послание. Оставалось только ждать, какие заголовки появятся в завтрашних газетах. А нас впереди ждал новый виток нашей жизни, полный возможностей и приключений. На выходе из зала к нам наконец-то пробились родители. Начались обнимашки, поздравления, гордые улыбки. Мама Бекки что-то шептала ей на ухо, гладя по голове, а наш отец уже хлопал меня по плечу, перед этим крепко обняв меня. И тут мое внимание привлекла Эшли. Отец Эшли с напускной нежностью привлек ее к себе, громко, чтобы слышали все, произнеся: «Доченька, я тобой так горжусь!».

Эшли же застыла в неловких объятиях отца, который уже отпустил свою спутницу, но та всё равно стояла рядом с этой дежурной, сияющей улыбкой. Я видел, как спина Эшли напряглась, а ее взгляд, только что живой и смеющийся, стал стеклянным и пустым, уставленным куда-то в пространство за его плечом. Ее объятия были быстрыми и формальными, будто она обнимала незнакомца. Что-то едкое и горькое подкатило к горлу от этой картины.

Она что-то быстро сказала отцу и, резко отвернувшись, пошла к нам. В ее красивых глаза́х, подведенных стрелками, блестели предательские слезы, но она отчаянно моргала, не давая им скатиться и выдать ее состояние. Было неприятно видеть, как ее лицо, только что сиявшее радостью и счастьем, теперь меняется, обнажая внутреннюю душевную боль, которую она так долго пыталась скрыть от всех, в том числе и от нас.

Когда она подошла к нам мы с Бекки и Дженнифер молча обступили ее, инстинктивно создав вокруг нее живой щит от любопытных взглядов и объективов. Дженнифер тут же сунула Эшли в руки бутылку с водой, сделав вид, что та просто хочет пить, а Бекки, приобняла ее, и начала что-то живо рассказывать о каком-то глупом вопросе репортера, пытаясь отвлечь и закрыть ее собой от окружающих.

Я же встретился взглядом с ее отцом. На его лице застыла маска раздражения и смутного недоумения, будто он не понимал, чем заслужил такую реакцию. Его спутница с той же застывшей улыбкой что-то шептала ему на ухо, вероятно, успокаивая. В воздухе повисло тяжелое, густое молчание, разительно контрастирующее с общим радостным гулом.

Вся та теплота и легкость, что мы почувствовали за последний час, испарилась в одно мгновение, оставив после себя лишь горький осадок и холодок в груди. Мы справились с пресс-конференцией. Но для некоторых из нас настоящее испытание только начиналось.

Повернувшись ко мне Эшли сказала:

– Майкл, я поеду к тебе.

– Надеюсь, твои родители не будут против?

– Да, конечно!

– Эшли, но может быть мы, с тобой перед этим заедем к твоей матери?

– Ты не хочешь ее повидать?

Эшли на мгновение закрыла глаза́, и по ее лицу пробежала тень бесконечной усталости. Когда она снова посмотрела на меня, в ее глаза́х была только пустота. Она горько усмехнулась и грустно произнесла:

– Мама… Она сейчас в больнице под препаратами, у нее очередной срыв.

– Так что нет, Майкл, я не хочу ее повидать.

– Я не хочу возвращаться домой, там меня никто не ждет. Пожалуйста, просто забери меня отсюда.

Она посмотрела на меня с такой бездонной, тоской, что сердце сжалось. Вся ее показная сила, вся стойкость, которую она демонстрировала на конференции, испарилась, оставив лишь израненную девочку, у которой на глаза́-х рушится весь мир.

Я молча взял ее гитарный гофр из ослабевших рук, обнял за плечи и твердой походкой направился с ней к машине, не оглядываясь на вспышки камер и растерянное лицо ее отца. Как пелось в одной известной песне:

«Мы покидали поля боя, залитого светом славы,

чтобы зализывать раны в тишине своего дома

Это было не бегство.

Это было отступление для того, чтобы сохранить себя…».

Еще издали, на парковке аэропорта, я увидел машину Джеймса и показав на нее своему отцу крикнул ему, что мы поедем с ним. Отец понятливо кивнул, закидывая чемодан Бекки в багажник своей машины.

Вдруг меня сзади кто-то окликнул по имени.

Мы с Эшли остановились и, оглянувшись, я увидел мужчину в одежде католического священника. На нем была короткая чёрная ряса с небольшим клириканским воротничком, который называют колоратка.

– Это что еще на хер за Пастер Шлак? – промелькнуло у меня в голове, пока я пытался сохранить хоть какое-то подобие приличного выражения лица.

– Или Пастер Шлак должен быть на лыжах?

– Простите за беспокойство, дети мои, – он догнал нас, слегка запыхавшись. Его лицо было моложавым. Типичная для внешности мулата, темная кожа и европейские черты лица, широкий лоб и сужающийся к подбородку овал, образующий перевернутый треугольник. Про людей с такими угловатыми лицами говорят, что они умные, глубоко мыслящие. Используют свой ум и доброе сердце, чтобы покорять мир. Обладают развитой интуицией, и внутренней силой. Однако упрямы как ослы, напористы и часто испытывают финансовые трудности. В общем, этот человек был совсем не похож на суровые лики святых с католических витражей.