Саша Зайцева – Госпожа Марика в бегах (страница 48)
— Вы, и правда, думаете, он их маг? — меланхолично спросил господин Бошан, внимательно разглядывая городской пейзаж.
Экипаж двигался раздражающе медленно по запруженным людьми и повозками улицам Демея. «Ехать близко, а тащимся так, что пешком быстрее будет. И этот святоша,» — негодовал Ройс. Его преподобие был до омерзения спокоен, что бесило Ройса ничуть не меньше сложившейся ситуации.
«Остынь», — говорили тон и поведение айна, но сказать проще, чем сделать. Когда по городу облава, и все твои маленькие храбрецы сидят, кто в камере, кто, притаившись, в Грачовнике, когда снедавшее тебя беспокойство оказывается вовсе не зудом бездействия, а вполне оправдавшимся нехорошим предчувствием, когда ты знал, ты чувствовал, каким должен быть следующий ход, но дал сомнениям взять верх. Поздно метаться, храмовник прав, нужно действовать и быстро, иначе совесть твоя никогда не даст тебе покоя, а призрак рыжей будет навещать до глубокой старости. Айн в воспитательных целях проследит, чтоб ты мучился подольше.
Собравшись с мыслями, капитан уже гораздо ровнее ответил:
— Он идеальная кандидатура. Работает с материалом. Тоже из недавних назначенцев. Нарисовался очень кстати.
— А где был до того? — резкость Клебера не могла прошибить его каменного спокойствия.
— А вот мы у него и спросим.
— Вы предполагаете, допросить мага легко? Вы вошли, и он сознался?
— Не держите меня за дурачка! Я десять лет в сыске колю таких вот мр… — снова вспылил Ройс, но осекся под укоризненным взглядом господина Бошана. — Я прекрасно знаю все его права и привилегии класса — следственные действия с уведомлением Ковена, допрос в присутствии коллеги и тому подобные бюрократические лазейки. Не говоря уж о том, что он может просто уйти в несознанку. Но я же к нему чисто по-дружески, — Ройс неприятно улыбнулся. — Поговорить о девушке. Думаете, откажется поучаствовать в беседе?
— Да, если не дурак.
— Ваше преподобие, как я сказал, десять лет в сыске дали мне некоторый опыт ведения допроса, пардон, неформальной беседы. Я знаю навскидку четыре способа потребовать от мага немедленного, и, заметьте, бескорыстного сотрудничества. Во-первых, он государственный служащий под присягой. А мы с вами вполне легально и даже не частным порядком, ведь меня никто не отстранял, расследуем дело. Во-вторых, это его пассия пропала, не захочет же он вызывать более серьезные подозрения. В-третьих, госпожа Марика, фигурантка дела, исчезла при подозрительных обстоятельствах, дело срочное, а в таких случаях — пока дойдет до Ковена… Письмецо я, конечно, отправлю, а за понятого будете вы, благочестивый айн с даром, практически коллега.
Господин Бошан покачал головой подобной находчивости, если не сказать наглости, и лишь спросил:
— Боюсь предположить, что за четвертый вариант…
— Если первые три не сработают — увидите, — ответил капитан и уставился в окно, за которым уже мелькали дома мажьего квартала.
Какое-то время они ехали молча, пока храмовник не нарушил тишину:
— Нам сейчас предстоит такое дело, перед которым, по-хорошему, мне надо поститься месяц.
— Да что, в конце концов, вас так смущает, кроме классовой неприязни?
— Вас удивляет, чем неуместен визит айна в дом мага? На служителя храма такое «общение» накладывает отпечаток. Вот вы все подтруниваете, «благочестие», «ваше преподобие», но сами в Храмовых делах смыслите мало. Вашему поколению благодати, как называют у нас дар, почти не досталось: магов вы побаиваетесь, а храмовников не уважаете. Кто они, зачем они — имеете представление весьма поверхностное, хотя, казалось бы, с волшебниками работаете. Мол, айны — это такие блаженные, жизни учат и сельским старостам подсобить могут, а маги — непонятные зверюшки, под охраной государства, вроде бы и нужные, но такие неудобные… И меж собой они непременно как кошка с собакой.
— Ну, просветите меня.
— Бог есть, — сказал он так просто, и в то же время искренне, что капитану даже не захотелось закатывать глаза и прерывать эту проповедь. — Называйте, как хотите: бог, творец, высший разум, идеальная сущность, космос — то, что создает и одаривает, возносит и карает. И следит за равновесием. Природа моего таланта и таланта мага одна. Вселенная отметила нас своей дланью, вложила в сердце самое себя, могучую непостижимую силу, и что с этим щедрым подарком делает слабый духом человек? Разбрасывает, разбазаривает, зачастую самым бессмысленным и даже опасным манером.
— Вы меня сейчас обращать пытаетесь? Ничего не понимаю…
— Творя чародейство, маг изменяет суть вещей. Переносит малую толику себя на предметы, окружающую природу, людей. Создает амулеты и чарует замки, залечивает раны и утоляет боль, очищает реки и рисует миражи. Так и разлетается частичка божественной сущности серой пылью пустошей, белесыми полосами на деревьях, бесплодием некогда живого. Большое и малое колдовство, все оно здесь, вокруг нас. Это же ваши улики, следы. Пас простого знахаря через сутки не заметите, раз и нет мигрени, а вот ментальное воздействие, тем паче смертоубийство и через месяц прочтете. Пепелища за городскими воротами вы видели и знаете об их происхождении. Потому Храм и называет колдовство порчей. Ничто не берется из ничего и в никуда не уходит…. Имея возможность, силу, власть над материей, маг редко довольствуются безопасно малым, ему подавай горы воротить, поля взглядом выжигать, а что там за околицей творится — не барское дело. И де-юре, если он в чем и может быть повинен, то лишь в несоблюдении Ограничительного Эдикта, запрещенной волошбе, — том, что государство не может контролировать, считать и облагать налогом. Немного пошалит — Ковен пригрозит пальцем, набедокурит посерьезнее — познакомится с вами. Перед вселенной у него нет обязательств. Дали — пользуется.
— Так и вам дали.
— Айн силу свою признает, но к сущему на земле не прикладывает. Вспомните наш первый разговор. Разве те чувства, что вы тогда испытали, внушил вам я? Разве же я менталист? Гипнот? Магнетизер? Амулет ваш сигнализировал? Или, быть может, они уже были в вас, глубоко спрятанные от себя и других? А теперь вспомните детство: наверняка перед сном вы вставали на колени у своей беленькой постельки и молили о чуде, заводной машинке, плюшевом зайце… К кому вы обращались?
— К святому Арчибальду, — Ройс даже заулыбался своим детским воспоминаниям. Айн будто подглядел, все так и было: и маленькая кроватка с резной спинкой, и наивные просьбы о заветном пожарном разъезде, непременно с выдвижной лестницей и ключом для завода пружинных колес.
— Ну, конечно, все дети обращаются к Святому Арчибальду. Ибо по каноническому писанию был он добрый малый, жил в пещере отшельником и платы за свои чудеса не брал. Говоря по-простому, от просьб к нему не будет отката. Не будет равновесного удара по просящему.
— В детстве я как-то не вдавался в такие подробности, но да, нянюшка строго предупреждала, больше ни к кому…
— К чудотворцам, святым и богам обращаюсь и я. Разница между нами — меня слышат и отвечают. «Внемлют гласу моему». Свою силу я вкладываю в молитву. То, что вы приняли за ментальное воздействие — услышанная ектенья. И я несу ответственность за каждое такое «заклинание». Праведник может не бояться обратной стороны общения с высшей материей, но за большие и малые прегрешения мы держим ответ не только перед Храмовым судом, но и другим, куда более строгим, чем ваш, мирской. Мне нельзя касаться источника. Это условие нашего с богами, как бы это выразить, сотрудничества. Единожды оступившись, в лучшем случае поплачусь здоровьем, а то и рискую остаться на склоне лет вовсе без искры.
— Но ведь я не прошу вас колдовать, разве мало в вашем арсенале этих самых молитв, чтобы расколоть мага?
— Дело в том, что я серьезно сомневаюсь в виновности конкретно этого мага. Так мне подсказывает моя интуиция. И неустанной мольбы здесь будет мало, чтобы пронять равнодушие Мрака.
— А
— В вашем профессиональном чутье я уверен, — господин Бошан прямо посмотрел в глаза капитана. — Но здесь личное…
— Вы опять поднимаете этот разговор?
— Уж простите, что вторгаюсь, но по-другому никак. Эмоции, замешанные на симпатиях и чувстве вины, переводят фокус вашего внимания с дела на деву, так сказать. Ваша интуиция сейчас тяготеет к бедствующей Марике, а моя, хоть дама мне и не безразлична, к решению задачи.
— Тогда зачем вы со мной едете?
— Потому что так мне подсказывает, — он посмотрел куда-то под темнеющий свод кареты и улыбнулся, — интуиция.
«Признайся, ведь ты желала нашей встречи. Ах, это женское кокетство! Твоя кровь на белом песке — это было приятным сюрпризом. Ты звала, играла со мной, и я решил дать тебе немного этой игры. Ведь понравилось?
Мне думается, я выполнил все твои милые капризы. Пришел черед моих. Нет-нет, тогда, в этом кишащем голодными (жадными) до твоей чистоты крысятнике, я был не прав. Но и меня можно понять — устоять невозможно. Вот ты идешь мимо потемневших от порчи стен, и холодок инеем ложится на все вокруг. Морозный шлейф за моей феей. Ты моя ледяная царевна.
И освободить я тебя должен не в вонючем переулке. Ты достойна трона. Я дам тебе алтарь».