Саша Южный – Зэками не рождаются (страница 45)

Осинин растерялся, он не знал, как надо было поступить — то ли вступиться за Гончарова, то ли сохранить нейтралитет. Но если Гончар действительно просадил в стары[140], то его вмешательство было бы неправильным, да и к тому же кавказский детина был слишком уж мощен и здоров.

Хоть и есть поговорка «Бык здоров, пищит, а в банку лезет» (имеется в виду консервная), но «ice же в четырех стенах такие, как Сталик, могут иногда загулять, а может, он действительно прав? Слишком уж много фуфлыжников и педерастов, позорящих мужской род, развелось на зонах!

Но все же сомнения в справедливости обвинения и действиях Сталика не покидали его.

На следующий день Сталика благодаря вмешательству самого «хозяина»' выпустили. Некому было возглавлять бригаду на лесоповале, хотя он и жестоко избил шныря. Начальнику колонии нужны были проценты и перевыполнение плана, да хорошая премия в звонкой монете, а не моральное перевоспитание, в любом случае, как правило, не приводящее к успеху.

А еще через несколько дней всю зону и изолятор взбудоражила новость — Гончар сбежал ночью из изолятора и, ворвавшись в барак, где спал Сталик, разбудил его и со словами: «Получай, мразь!» — всадил ему остро отточенный штырь в самое сердце.

Глава пятьдесят пятая

Бегемонтову определенно повезло. После того как он прослышал про дерзкую попытку Людоеда сбежать прямо из зала суда и его убийство, он на повторных судебных заседаниях с молчаливого согласия Узбека начал все сваливать на Людоеда и требовать с ним очной ставки.

Но тем не менее прокурор потребовал Бегемонтову высшую меру наказания, и судья вынес ему смертный приговор.

Бегемот написал яростную кассационную жалобу в высшую инстанцию, но приговор был оставлен без изменения. Оставалась последняя надежда — написать прошение о помиловании Председателю Президиума Верховного Суда СССР. Через несколько месяцев бессонных тягомотных ночей, когда Бегемот потерял сон и аппетит и страшно исхудал (выглядел он теперь, словно Геракл в засушенном виде), ему вдруг пришел ответ из высшей инстанции об отмене «вышки».

Но известие это было настолько неожиданным, настолько ошеломляющим, что он не в состоянии был даже радоваться. Он просто был ошарашен этим сообщением. Долгое время Бегемот панически боялся, что ему отменят помилование, и лишь когда очутился на лесной командировке, немного пришел в себя.

А когда пришел в себя, осмотрелся, огляделся, обшустрился и уверовал в то, что ему подарена жизнь, вновь обнаглел, огрубел и стал самим собой — беспощадным, жестоким и злым.

Он жадно насиловал молодых ребят, а одного, молодого, с длинными ушами, когда поймал его в небольшой мастерской, зажал его локаторы[141] в тиски, снял с малого трусы и стал глумиться над ним, а потом садистски, с животным наслаждением, изнасиловал его.

Все сходило с рук Бегемоту. В зоне почти все было пущено на самотек, и поэтому на такие «мелочи» администрация почти не обращала внимания, так как было слишком много ЧП. Много зэков исчезало или пропадало суровой зимой — кто уходил в побег и погибал в тайге от изголодавшихся зверей, голодной смерти или от пули настигшего конвоя.

Много трупов находили по весне на огромной многокилометровой по площади бирже. Разбухшие, с черными обезображенными или пухлыми лицами, они всплывали из-под талого снега или же их находили под огромными штабелями бревен.

Но, как говорится, зло всегда наказуемо. Не избежал этой участи и Бегемот. Обладая недюжинной силой, крепкими железными кулаками и звериной дерзостью, он имел «куриные мозги» и никого не признавал, посылая всех подряд на…

Однажды он публично оскорбил одного нацмена по имени Ахмед. Тот ничего ему в ответ не сказал, так как знал, что Бегемот тут же может пустить кулаки в ход, лишь скрипнул со злости зубами, в бессильной ярости сжав пальцы.

Ударить ножом его он сразу не решился, потому как, видимо, у него не было при себе оружия, да и убить такого верзилу наверняка не так-то было просто. К тому же Ахмеду до свободы оставались считанные месяцы. Воров в законе в зоне не было, и управы, следовательно, на махначей также не было. Приходилось наводить разборки самостоятельно, а суд вершить — самочинно.

Так или иначе, но Ахмед переборол в себе ярость.

Спустя некоторое время Бегемот оказался в зоновском лазарете — медсанчасти. Кто-то ночью, когда Бегемот находился в наркотическом состоянии, всадил ему под левую лопатку штырь. Проснулся он в луже крови. Его обуял панический страх. Он боялся, что ночью кто-нибудь придет и добьет его.

— Послушай, Миша, — обратился он к высокому пареньку, лежавшему невдалеке от него. — Я тебе буду безмерно благодарен, вот, возьми червонец и не спи, когда я буду спать. Если услышишь какой-нибудь шорох, сразу же толкай меня.

— Да никто не придет, Андрей, — успокаивал его Миша. — В санчасть не посмеют прийти. — А сам про себя подумал: «Знает кошка, чье мясо съела».

— Нет, смогут. Они обязательно придут добивать меня, — спокойно, как ни странно, говорил о себе Бегемот, словно о каком-нибудь поросенке. — Вот увидишь — придут. Но его счастье, что я спал. Я бы его сломал, паскуду, все руки бы ему переломал! — выдавил он. Лицо его было в этот момент страшным.

В звериной и бессильной ярости он заскрежетал зубами.

Через некоторое время Бегемонтов благополучно выписался из санчасти.

Рана оказалась не очень серьезной. Легкое задето не было, поэтому ее просто-напросто заклеили пластырем.

Беспредельничатъ он перестал, но окружил себя телохранителями, преданными и надежными, как ему казалось, кентами.

Но когда пришли убивать его ночью во второй раз, кенты его то ли спали, то ли от страха не посмели и пальцем пошевелить, чтобы спасти своего пахана.

Мститель или наемник по заказу вырядился в ку-клукс-клановское белое одеяние из простыни. Лишь в том месте, где находились глаза, были проделаны прорези.

В обеих руках куклуксклановца были зажаты две остро отточенные пики[142].

Когда он подошел к постели Бегемота, тот вскочил. Кто-то из его окружения закричал, но не более.

Бегемот успел схватиться за нож в правой руке, тогда «мститель» нанес ему удар ножом, который находился у него в левой руке, в правый бок. Андрей потерял сознание. Его на «скорой» увезли в областную больницу ОИТУ УВД.

— Допрыгался, — резюмировал начальник оперчасти колонии. — Придется отправить его на другую зону, иначе заколбасят змея. Зачем нам лишний труп?

В областной больнице Бегемонтову вырезали правую почку.

Найти покушавшихся на жизнь Бегемонтова так и не удалось. Скорей всего и не искали. А зачем?

Глава пятьдесят шестая

Из изолятора Осинин вышел сильно исхудавшим и обросшим. В жилой секции его уже ждали кенты, друзья и знакомые. Все знали о том, что Виктор пострадал ни за что — ведь администрация колонии «прессанула» его, потому что он помогал людям.

Его встретили с распростертыми объятиями, словно великомученика, пострадавшего за святое дело. В проходе между шконками был накрыт хороший по зэковским меркам стол. Народу было много, поэтому не всем желающим хватило места на шконках, и люди стояли В проходах.

— Ну, как там, бедолага, в трюме дуборно? — с участием спросил его кент Гиви, здоровый малый из Кутаиси, работавший на лесоповале.

Рассказывали, что у него были настолько крепкие руки, что он ломал стальные наручники, когда ему надевали их в изоляторе.

Виктору было приятно внимание людей, их забота и чуткая доброжелательность.

Все это выглядело очень трогательно и немного даже забавно. Ему стало как-то неловко от чрезмерного внимания. Вокруг него хлопотали, словно он был их кумиром.

На следующий день Осинин почувствовал слабость и недомогание. На работу он не пошел, а направился в санчасть. Там ему измерили давление, оно было ниже нормы, и дали освобождение на два дня.

— Гипотония, — констатировала добродушная женщина-врач, исполнявшая обязанности начальника медсанчасти. — Вам нельзя работать на тяжелой работе, — заявила она. — Хотя бы в течение нескольких месяцев. У вас явный упадок сил. Вам необходим легкий труд.

Она кому-то позвонила, и Осинин оказался в «дурбригаде», состоявшей в основном из инвалидов и придурков. Работа здесь была действительно легкой. Надо было в течение дня загрузить два-три трактора отходами от обтесанных деревьев, небольшими ветками и сучками да чурками. Вот и вся недолга, а в промежутке между погрузкой можно было читать книги, играть в карты или просто спать и отдыхать, но, как и в любом деле, здесь была своя отрицательная сторона — денег за работу не платили, все высчитывалось за питание и одежду.

Вначале этот труд нравился Осинину. Что может быть лучше работы «не бей лежачего»? Но когда он окреп и почувствовал в себе прилив сил и энергии (Гиви и другой его кент Москва, изготавливающий выкидные ножи, наборные ручки и всякие безделушки, заплатили поварам, и его кормили теперь почти на убой), работа эта ему осточертела, и он перестал вообще грузить трактора, перепоручив свои обязанности одному из собригадников или «петуху» за плату в виде заварки чая или нескольких пачек махорки.

Чем больше Осинин размышлял над своим уголовным делом, тем больше он приходил к мысли, что единственный способ добиться cпpaведливости — это совершить побег, пробраться в Москву и попасть на прием к Председателю Президиума Верховного Совета СССР.