Саша Вей – Обнажённая попаданка в объятьях дикаря (страница 5)

То, что он чувствовал сейчас, было глубоко патологичным, извращенным экстазом. Это была уже не просто корпоративная задача. Это была одержимость отвергнутого любовника. Мысль о том, что ее обнаженное, безукоризненное тело сейчас бродит по грязному лесу, что ее ступни касаются прелой земли, вызывала в нем приступ тошнотворной ревности, смешанной с острой, пронзающей пах похотью. Дикари. Эти грязные животные видели ее. Возможно, они уже прикасались к ней. От этой фантазии — картины того, как грубые, мозолистые руки дикаря ложатся на ее идеальные бедра — Силас издал тихий, гортанный стон. Он хотел наказать ее. Он хотел отмыть ее в кипятке и стерильных растворах, а затем заковать в шелк и металл, чтобы никто и никогда больше не смел осквернить ее взглядом.

Правая рука Силаса потянулась к левой перчатке. Медленно, словно совершая сакральный, запретный ритуал, он потянул за темную матовую ткань. Перчатка соскользнула, обнажив бледную, длиннопалую кисть с аккуратными ногтями — руку хирурга и садиста, никогда не знавшую грубого труда. Для Силаса снять перчатку означало обнажить душу.

Он протянул обнаженную руку к голограмме. Его пальцы вошли в поток света. Лазерные лучи проектора закололи кожу мелкой, электрической дрожью. Он медленно провел кончиками пальцев по проекции ее щеки, затем спустился к губам, обводя их контур. Это было призрачное прикосновение к фантому, симуляция близости, но для его извращенного, подавленного разума оно было ярче любого физического акта.

— Я найду тебя, моя идеальная девочка, — прошептал он, и его голос сорвался, выдавая дрожь возбуждения. — Эти идиоты с ружьями слишком глупы, чтобы поймать бабочку, не сломав ей крылья. Для тебя нужен другой инструмент. Тонкий. Изящный. Жаждущий тебя так же, как я.

Он резко отдернул руку, словно обжегшись, и его лицо мгновенно преобразилось, вернув маску холодного, расчетливого безумия. Силас подошел к главному терминалу. Его обнаженные пальцы запорхали по сенсорной панели, взламывая протоколы безопасности Корпорации, отменяя стандартные алгоритмы поиска.

Он активировал проект «Цербер».

Глубоко в недрах мобильной базы раздался низкий, вибрирующий гул. Загудели пневматические замки стазис-камер.

На экран вывелись схемы «Ищеек» — четырех биомеханических машин, созданных по образу гигантских кошачьих. Их скелеты были выкованы из сверхлегкого титанового сплава, а мышцы представляли собой пучки синтетических нейроволокон, покрытых гладким, звукопоглощающим полимером. Но их главным оружием были не кевларовые когти. Их оружием было обоняние.

Силас вывел на экран биологический паспорт Евы. Коды ее ДНК, химический состав плазмы, спектр выделяемых эндорфинов и гормонов. Он начал методично, с садистским наслаждением, загружать эти данные в нейросети Ищеек.

Он программировал хищников на самый интимный, самый глубокий уровень восприятия своей жертвы. Он настраивал их сенсоры так, чтобы они игнорировали все запахи леса, кроме одного. Они должны были искать сладковатый, терпкий аромат ее пота, который проступает на коже, когда она бежит в панике. Они должны были улавливать густой, металлический привкус адреналина и страха в ее дыхании. Силас пошел еще дальше, его пальцы дрожали от влажной, темной фантазии: он настроил рецепторы Ищеек на феромоны ее возбуждения, на тонкий, мускусный запах женского лона, если лесные дикари уже посмели пробудить в ней плоть.

— Ищите ее, — шептал он, глядя, как статус загрузки ползет к ста процентам. — Вдыхайте ее. Пейте ее страх. Станьте моими носами, моими руками в этом мерзком лесу. Идите по следу ее сладкой, теплой влаги.

Экран мигнул зеленым. Загрузка завершена.

Силас нажал кнопку сброса.

На обзорном экране он увидел, как внизу, в ночной темноте, открылись шлюзы базы. Четыре гладкие, черные тени бесшумно выскользнули из металлических недр и растворились в густых зарослях папоротника. Они не издавали звуков, не ломали веток. Они просто втягивали воздух искусственными ноздрями, раскладывая его на молекулы, анализируя химию джунглей в поисках одного-единственного, идеального букета.

Силас Вейн снова натянул перчатку, скрывая свою обнаженную кожу. Он подошел к панорамному окну и посмотрел на раскинувшийся внизу бескрайний океан деревьев. Его тело мелко дрожало в предвкушении. Охота больше не была операцией по спасению активов Корпорации. Охота стала актом изощренного, жестокого обольщения, где механические пантеры были лишь прелюдией к его собственному, неотвратимому обладанию.

Ночь в Запретном Лесу не приносила покоя; она лишь меняла тональность своей первобытной симфонии. Внутри клети, сплетенной из толстых, узловатых корней гигантского древа, Ева сидела на коленях, погруженная в пульсирующий полумрак. Живое дерево вокруг нее медленно дышало, выделяя густой, пряный аромат древесной смолы и влажного мицелия. Этот запах смешивался с ароматом ее собственного тела — терпким мускусом женского пота, запахом подсохшей на бедрах глины и тяжелым, волнующим шлейфом мужского семени, все еще хранящимся в сокровенных глубинах ее лона после исступленного слияния с Кайром.

Воздух заметно остыл. Холод заставлял ее кожу покрываться мелкой, чувствительной дрожью, отчего соски на тяжелых, идеальных грудях затвердели, превратившись в темные, саднящие ягоды. Ева медленно провела ладонями по своим рукам, спускаясь к талии, затем к крутым изгибам бедер. В этом жесте не было страха или попытки согреться. Это было сладострастное, почти медитативное исследование собственной топографии. Сквозь тусклый свет биолюминесцентных грибов, мерцающих синим и пурпурным за прутьями ее клетки, она разглядывала свое тело. Оно больше не казалось ей чужим, лабораторным сосудом. Каждая царапина, оставленная острыми ветвями, каждый синяк на гладкой коже отдавался тупой, но такой живой, пьянящей болью. Она чувствовала, как под шелковистой кожей перекатываются мышцы, как горячая кровь толчками бежит по венам, разгоняя по телу тяжелую, животную истому.

Она прикрыла глаза, запрокинув голову, и ее губы приоткрылись в беззвучном вздохе. Память тела оказалась сильнее пустоты разума. Она помнила тяжесть тела Кайра, скользящего по ее разгоряченной плоти, жесткость его рук, сминающих ее бедра, и ту ослепительную, разрывающую сознание вспышку удовольствия, которая заставила ее кричать, отдавая свою чистоту этому дикому лесу. Впервые за свое короткое, четырнадцатичасовое существование Ева осознала себя не объектом, а субъектом. Она была женщиной. Желающей, чувствующей.

Тихий, едва уловимый шорох нарушил ее чувственное уединение. Звук был мягким, лишенным той агрессивной, тяжелой поступи, с которой ходили воины племени.

Ева распахнула свои огромные, сапфировые глаза и всмотрелась в лиловый полумрак за корнями. От ствола соседнего дерева отделилась маленькая тень.

Это был ребенок. Девочка лет семи. На ней не было ничего, кроме крошечной набедренной повязки из мягкой замши и ожерелья из мелких клыков. Ее непослушные, рыжеватые волосы торчали во все стороны, оправдывая имя, которое ей дал отец — Файра, «Лисичка». Ребенок двигался неслышно, ступая маленькими босыми ножками по мху, пока не оказался вплотную к решетке из корней.

Ева замерла, инстинктивно подавшись назад. Она ожидала крика, камня, плевка — всего того, чем встретило ее племя взрослых. Но Файра смотрела на нее иначе. В огромных, круглых глазах ребенка с янтарными вертикальными зрачками не было ни капли ненависти вождя Торна или подозрительности шаманки. Там плескалось лишь бездонное, чистое любопытство. Для девочки эта нагая, испачканная в глине незнакомка с кожей, светящейся во тьме, словно лунный камень, была не угрозой Корпорации, а диковинной птицей, попавшей в силки.

От ребенка исходил совершенно иной, обезоруживающий запах. Запах парного молока, теплого сна, размятой в ладонях травы и пыльцы сладких цветов. Этот аромат проник в легкие Евы, вытесняя тяжелый мускус ее собственных переживаний.

Файра молча протянула руку сквозь щель между толстыми корнями. На ее маленькой, грязноватой ладошке лежал плод. Он был похож на крупную, перезревшую сливу глубокого индигового цвета, чья тонкая кожица уже начала лопаться, источая густой, медовый сок.

Ева смотрела на предложенный дар. В ее груди, там, где только что билось лишь глухое эхо выживания, вдруг зародилось новое, совершенно незнакомое чувство. Оно было тягучим, щемящим, оно стягивало горло невидимой петлей. Ева медленно, словно боясь спугнуть видение, потянулась вперед на коленях. Ее идеальная, длиннопалая кисть приблизилась к руке ребенка.

Их пальцы соприкоснулись.

Это был микроскопический контакт — лишь мимолетное трение прохладной кожи Евы о горячую, шершавую кожу девочки, но этот разряд оказался мощнее любого электрошока Жнецов. Программа дрогнула. Лабораторный голем, созданный для хладнокровных целей, дал трещину. Внутри Евы вспыхнул древний, заложенный на уровне самых глубоких, недосягаемых для Корпорации инстинктов, архетип. Архитектура материнства. Нежность. Острая, пронзительная потребность защитить это маленькое, теплое существо.

Ева взяла плод. Файра не убрала руку, она чуть подалась вперед, ее янтарные глаза заблестели в ожидании.