Саша Вей – Клетка для Евы, или иллюзия подчинения (страница 2)

И теперь я лежала в темноте его багажника, играя роль насмерть перепуганной девчонки, хотя единственное, что меня по-настоящему раздражало — это испорченное шелковое платье, подкладка которого скрывала титановый стилет, тонкий, как игла.

Машина резко затормозила, так, что меня швырнуло плечом о жесткую стенку. Я издала приглушенный всхлип, ровно такой громкости, чтобы его услышали снаружи.

Щелчок замка прозвучал как выстрел. Крышка багажника взмыла вверх, впуская внутрь ледяной ночной воздух, пропитанный запахом сосен и подмосковной сырости.

— Вытаскивайте ее, — раздался грубый мужской голос. Не Демиан. Кто-то из его цепных псов.

Грубые руки схватили меня за лодыжки и потянули на себя. Я закричала — отчаянно, брыкаясь ровно настолько, чтобы казаться сопротивляющейся, но не настолько сильно, чтобы мне сломали ноги. Меня рывком поставили на землю. Мелкий гравий больно впился в босые ступни — туфли я потеряла еще при захвате.

— Иди, сучка. Босс ждет, — кто-то больно толкнул меня в спину дулом пистолета.

Я спотыкалась на каждом шагу, позволяя им тащить меня по ступеням, затем по гладкому мрамору. Воздух изменился. Пропала сырость, ее сменил аромат тяжелого люкса: сандал, сигары, дорогой парфюм и та едва уловимая аура абсолютной, развращающей власти, которой пропитываются стены домов людей, привыкших убивать безнаказанно.

Меня швырнули на колени. Ковер был невероятно мягким, но удар все равно отозвался тупой болью в чашечках. Я опустила голову, позволяя плечам мелко, жалко трястись.

— Снимите это с нее, — голос, разрезавший тишину комнаты, заставил волоски на моих руках встать дыбом.

Это был он. Демиан Воронов. Голос низкий, с легкой хрипотцой, спокойный и обволакивающий, как бархатная удавка.

Мешок сорвали с моей головы вместе с заколкой, больно рванув волосы. Я зажмурилась от резкого, ослепительного света хрустальной люстры, а когда открыла глаза, первой эмоцией, которую я выдала, был чистый, первобытный ужас. Я сжалась в комок, тяжело дыша, глядя на него снизу вверх.

Демиан сидел в массивном кожаном кресле, закинув ногу на ногу. Он не выглядел как типичный бандит из криминальных сводок. На нем была белоснежная рубашка с расстегнутым воротом, обнажающим сильную шею, и темные брюки идеального кроя. В одной руке он держал стакан с янтарной жидкостью, на безымянном пальце тускло блестел массивный платиновый перстень.

Но его лицо… Лицо падшего ангела, перекроенное дьяволом. Острые, хищные скулы, чуть изогнутая в сардонической усмешке линия губ, и глаза. Черные, абсолютно непроницаемые колодцы, в которых не было ни капли человечности. Только холодный, анализирующий голод. Он смотрел на меня не как на человека. Он смотрел на меня как на добычу. Как на птицу, которую он только что запер в своей золотой клетке.

— Ева, — произнес он мое фальшивое имя, смакуя каждый звук, словно пробуя его на вкус. — Моя маленькая, сладкоголосая Канарейка. Ты ведь знаешь, почему ты здесь?

— П-пожалуйста… — мой голос дрогнул, я заставила глаза наполниться слезами. Одна идеальная, крупная слеза скатилась по щеке. — Я ничего не сделала… Я просто пела… Отпустите меня. Я никому не скажу.

Демиан медленно поднялся. Его движения были текучими, бесшумными, как у пантеры перед прыжком. Пока он приближался, мой мозг сканировал его тело. Рост около ста девяноста сантиметров. Вес — восемьдесят пять килограммов чистых мышц. Центр тяжести смещен на левую ногу — старая травма колена? Пульс ровный. Скрытое оружие под левой подмышкой. Чтобы убить его прямо сейчас, мне нужно перерезать хомуты о край стола, сделать выпад вправо, вытащить стилет из-под платья и вогнать его снизу вверх, прямо под челюсть, в ствол сонной артерии. Три секунды. Пять литров крови на этом уродливом персидском ковре.

Но я не могла этого сделать. Мой приказ гласил: найти флешку с финансовыми архивами синдиката, спрятанную в этом доме, и только потом ликвидировать объект. Придется играть в его игру.

Он опустился передо мной на корточки. От него пахло бергамотом, порохом и чем-то животным, темным, от чего у меня внутри, к моему собственному ужасу, внезапно скрутился тугой узел. Это был побочный эффект близости высшего хищника, выброс адреналина, который мое тело почему-то интерпретировало совершенно не так, как должно было.

— Никому не скажешь? — Демиан протянул руку. Его длинные пальцы с коротко остриженными ногтями коснулись моего лица. Кожа была горячей, почти обжигающей. Он стер мою фальшивую слезу большим пальцем. — О, моя птичка. Ты больше никогда и никому ничего не скажешь. Потому что с этой ночи ты принадлежишь мне.

Я инстинктивно дернулась назад, но его рука мгновенно скользнула на мой затылок, пальцы стальной хваткой вплелись в волосы, заставляя смотреть прямо в его черные глаза.

— Тихо, — прошептал он, и в его голосе зазвучала опасная, вибрирующая угроза. — Я не люблю, когда мои вещи ломаются в первый же день. Я наблюдал за тобой два месяца, Ева. Как ты поешь. Как опускаешь глаза, когда на тебя смотрят ублюдки в моем клубе. В тебе есть такая чистота, что мне хочется разорвать тебя на части, чтобы посмотреть, какого цвета твоя душа.

Если бы ты знал, Демиан, какого цвета моя душа, ты бы сам застрелился прямо сейчас, — подумала я, продолжая мелко дрожать. Мои губы приоткрылись в немом крике страха, дыхание стало прерывистым. Я чувствовала биение пульса на его шее, прямо под тонкой тканью рубашки. Так близко. Всего одно движение.

Он наклонился еще ближе. Его губы почти коснулись моего уха.

— В этом доме есть только одно правило, Канарейка, — его горячее дыхание обожгло мою кожу, заставив по спине пробежать рой мурашек, и я с ненавистью осознала, что это не только страх. В этом извращенном танце было какое-то больное притяжение. Два убийцы в одной комнате, но лишь один знает правду. — Подчинение. Абсолютное, беспрекословное подчинение. Если ты будешь петь для меня, я дам тебе золотую клетку. Если попытаешься вылететь… я сломаю тебе крылья. Поняла меня?

Он больно сжал мои волосы, заставляя откинуть голову назад, подставляя ему беззащитное горло.

— Д-да… — выдавила я, глотая слезы. — Да, я поняла.

Демиан усмехнулся, его взгляд скользнул по моей шее, задержался на ключицах, тяжело вздымающихся от частого дыхания. В его глазах вспыхнул темный, собственнический огонь. Он был абсолютно уверен в своей власти. Он был уверен, что сломал меня еще до того, как начал ломать.

Он отпустил меня, брезгливо вытер руку о брюки и отвернулся к бару, чтобы налить себе еще виски.

— Развяжите ее и отведите в западное крыло, — бросил он своим псам, даже не глядя на меня. — И заприте дверь. Завтра я начну ее приручать.

Пока охранник разрезал пластиковые хомуты на моих покрасневших запястьях, я опустила взгляд в пол, пряча в тени ресниц холодную, расчетливую улыбку.

Он думает, что запер в клетке птицу. Он не понимает, что сам пустил в свой дом гадюку. И когда я найду то, за чем пришла, я не просто убью его. Я заставлю его захлебнуться его собственной уверенностью.

Но когда я поднялась на затекших ногах и бросила последний взгляд на широкую спину мафиози, мое сердце, которое я так тщательно контролировала, внезапно пропустило один реальный, не запланированный удар. Игра началась, и я вдруг поняла: самое страшное в этой миссии не то, что он может меня раскрыть. Самое страшное — это то странное, обжигающее чувство, которое вспыхнуло во мне от его прикосновения.

Я — яд в его бокале. Но если я не буду осторожна, я выпью его сама.

Глава 2.

Утро в западном крыле началось не со света, а с прикосновения.

Шелковые простыни цвета темного жемчуга струились по моей обнаженной коже, лаская ее с пугающей, почти непристойной нежностью. Они обтекали изгибы тела, как прохладная, тяжелая вода, в которой так легко и приятно утонуть. Я медленно открыла глаза, позволяя чувствам пробуждаться одно за другим. Особняк Демиана Воронова не был тюрьмой в привычном смысле. Это была оранжерея порока, спроектированная так, чтобы узник сам, добровольно, отказался ее покидать.

Воздух в спальне был густым, почти осязаемым. Он пах влажной землей и приторно-сладким, дурманящим ароматом цветущих черных орхидей, расставленных в высоких хрустальных вазах. Этот запах проникал в легкие, замедлял сердцебиение и превращал мысли в тягучую патоку, притупляя инстинкт самосохранения.

Я спустила босые ноги на ковер, ворс которого интимно защекотал ступни, и неслышно подошла к окну. Огромные, от пола до потолка портьеры из рубинового бархата казались театральным занавесом. Я провела кончиками пальцев по их плотной, ворсистой текстуре — обманчивая мягкость, за которой скрывалась непреодолимая преграда. Раздвинув тяжелую ткань, я прижалась ладонью к стеклу. Оно было ледяным, безупречно прозрачным. И пуленепробиваемым. Несколько сантиметров полимера отделяли эту роскошную теплицу от сурового, серого мира снаружи. Здесь, внутри, я должна была цвести, дышать и трепетать только для одного зрителя.

В центре ванной комнаты, облицованной черным, как беззвездная ночь, мрамором, возвышалось огромное зеркало. Я встала перед ним, изучая свое отражение не как женщина, а как исследователь, готовящийся лепить из собственной плоти нужную форму. Тело — это не просто оболочка. Это величайший инструмент познания, холст, на котором можно нарисовать любую иллюзию.