Саша Вей – Клетка для Евы, или иллюзия подчинения (страница 1)
Саша Вей
Клетка для Евы, или иллюзия подчинения
Пролог.
Фундаментальная ошибка человечества заключается в слепой, почти наивной вере в то, что клетка — это всегда насилие, а свобода — всегда благо. В философии плоти, где социальные нормы сгорают дотла при температуре человеческой страсти, эти понятия меняются местами. Истинная, пугающая свобода обретается лишь тогда, когда ты добровольно отдаешь ключи от своей воли тому, чья тьма идеально совпадает с твоей.
Стекла панорамных окон в западном крыле особняка содрогались от ударов осеннего ливня. Ночная гроза рвала небеса над Москвой на части, но здесь, по эту сторону пуленепробиваемого барьера, царила густая, дурманящая тишина. Она пахла цветущими черными орхидеями, расплавленным воском свечей и тяжелым, терпким мускусом мужского желания.
Я стояла у окна, прижимаясь разгоряченным лбом к ледяному стеклу. На мне не было ничего, кроме нити крупного жемчуга, холодящей ключицы. Мое дыхание оставляло на стекле влажные, мутные пятна. Я чувствовала его присутствие спиной. Хищник не издает звуков, когда приближается к своей добыче. Он просто меняет плотность воздуха вокруг нее.
Демиан Воронов подошел сзади. Его литое, покрытое шрамами тело излучало жар, подобный жару раскаленной доменной печи. Когда его широкая, мозолистая ладонь легла на мою талию, по моему позвоночнику ударил электрический разряд, заставивший волоски на коже встать дыбом.
— Птичка, — его голос, низкий, вибрирующий баритон, прозвучал у самого моего уха. Этот звук обладал собственной гравитацией; он тянул меня вниз, заставляя колени предательски слабеть.
Он не стал разворачивать меня. В мире, где правит абсолютное подчинение, зрительный контакт не всегда обязателен. Иногда достаточно лишь слепой, безоговорочной тактильности. Его вторая рука медленно заскользила вверх по моему животу, пересчитывая ребра, замирая под грудью, там, где мое сердце билось с бешеной, птичьей скоростью.
— Ты дрожишь, — констатировал он, прижимаясь твердым торсом к моей спине. Жесткая щетина на его подбородке оцарапала мое плечо.
— Мне не холодно, — выдохнула я, откидывая голову назад, укладывая ее на его плечо, добровольно открывая ему самую уязвимую часть своего тела — пульсирующую линию горла.
В этом жесте заключался величайший парадокс нашей вселенной. Руки, которые сейчас так бережно скользили по моей коже, за несколько часов до этого ломали кости, отдавали приказы о ликвидации и держали за горло криминальную империю. Демиан был монстром. Жестоким, расчетливым, лишенным эмпатии палачом. Но здесь, в полумраке этой спальни, он превращался в язычника, нашедшего свое единственное божество.
Его губы коснулись моей шеи. Влажно, горячо, с затаенной угрозой укуса. Я тихо застонала, когда его зубы слегка прихватили натянутую кожу, не прокусывая, но предупреждая о том, на что он способен.
Он подхватил меня на руки одним слитным, мощным движением, отрывая от спасительного холода стекла, и понес к огромной кровати, застеленной темным, тяжелым шелком. Мое тело было абсолютно расслабленным, податливым, как вода. Я позволила ему уложить себя на спину.
Демиан навис надо мной, опираясь на руки. В неровном свете молний его глаза казались абсолютно черными, бездонными колодцами. В них плескался голод, который невозможно было утолить. Это был голод собственника, желающего не просто обладать телом, но выпить самую суть, растворить мою личность в своей.
Он раздвинул мои бедра коленями и медленно опустился ниже. Его ладони жестко зафиксировали мои запястья по обе стороны от моей головы, вдавливая их в мягкий матрас. Иллюзия порабощения была безупречной.
— Кому ты принадлежишь, Ева? — прорычал он, и его голос сорвался, полный темной, извращенной страсти.
— Твоей тьме, — прошептала я, глядя прямо в его безумные глаза.
Когда он вошел в меня — резко, властно, до самого предела, — мир взорвался мириадами белых искр. Моя спина выгнулась дугой, отрываясь от постели. С моих губ сорвался крик, в котором невыносимая сладость смешалась с первобытной болью вторжения. Истинное наслаждение всегда рождается на границе агонии. В этот момент мы пересекли эту границу, оставив человеческое далеко позади.
Мы двигались в рваном, диком ритме. Это не было нежным занятием любовью. Это была схватка двух хищников, пытающихся сожрать друг друга. Каждый его толчок был утверждением его безграничной власти, клеймом, которое он выжигал на моей плоти. Я извивалась под ним, отвечая на его грубость своей собственной, животной жаждой. Я вырвала одну руку из его захвата, мои ногти впились в его спину, оставляя на загорелой коже глубокие, кровоточащие борозды. Я хотела, чтобы ему было больно. Хотела, чтобы он запомнил меня каждой своей нервной клеткой.
Он перехватил мою руку, сплетая свои пальцы с моими, сжимая так крепко, что захрустели суставы. Он склонился, впиваясь в мои губы поцелуем, полным крови, пота и соленого вкуса слез, выступивших в уголках моих глаз. Мы пили дыхание друг друга, задыхаясь, плавясь в этом горниле.
На пике наслаждения, когда реальность начала распадаться на атомы, он замер на долю секунды, глядя на мое разрумянившееся, искаженное экстазом лицо, и прошептал:
— Моя. Навсегда моя ядовитая птичка.
Мощная волна оргазма накрыла меня, стирая имя, стирая прошлое, оставляя лишь чистую, пульсирующую энергию. Демиан издал глухой рык, изливаясь в меня, отдавая мне свою жизненную силу, падая на мою грудь, тяжело и прерывисто дыша.
Тишина вернулась в спальню, нарушаемая лишь стуком капель по стеклу и нашим сумасшедшим сердцебиением. Он лежал на мне, зарывшись лицом в мои разметавшиеся волосы. Его огромная рука покоилась на моем животе, охраняя свою территорию даже во сне.
Я гладила его по напряженной, влажной от пота спине, чувствуя, как его дыхание выравнивается. Он заснул. Самый страшный человек столицы спал на моей груди с безмятежностью ребенка.
Именно в такие моменты, в моменты абсолютной тишины и мнимой безопасности, реальность бьет больнее всего.
Мой взгляд, еще секунду назад затуманенный похотью, медленно прояснился. Он стал холодным. Острым. Оценивающим. Взглядом человека, который привык выживать там, где другие превращаются в пыль. Я скосила глаза на электронные часы, светящиеся в темноте рубиновым светом.
03:15.
До ликвидации объекта оставалось чуть меньше четырех дней.
Вы смотрите на эту сцену и думаете, что понимаете, о чем эта история. Вы думаете, что видите классическую сказку о жестоком мафиози и сломленной невинной жертве, которая влюбилась в своего мучителя, одурманенная стокгольмским синдромом. Вы думаете, что моя покорность — это результат его силы.
Вы ошибаетесь.
Я не была невинной певицей, случайно попавшей в лапы зверя. Мое имя не Ева. Мои слезы — это результат многолетних тренировок вегетативной нервной системы, а мои стоны — идеальный, математически выверенный инструмент манипуляции. Я — агент правительственного синдиката под прикрытием. Яд, который я должна влить в его любимое «Шато Марго» в следующий четверг, уже лежит в потайном кармане моей сумочки.
Демиан Воронов думал, что запер в своей золотой клетке испуганную канарейку. Он не знал, что сам, добровольно, впустил в свою постель хищницу, которая пришла, чтобы остановить его сердце.
Но философия плоти не знает пощады. Играя в любовь, чтобы подобраться к его артерии, я совершила роковую, непростительную ошибку. Я позволила яду притяжения проникнуть в мою собственную кровь. Лежа под тяжестью мужчины, которого я обязана убить, чувствуя, как сладко ноет мое тело от его недавних грубых ласк, я понимала, что проиграла эту войну еще до того, как сделала первый выстрел.
Но чтобы понять, как холодный, идеальный механизм Агентства превратился в истекающую кровью женщину на простынях убийцы… Чтобы осознать, как палач добровольно положил свою голову на плаху… нам нужно отмотать время назад. К самому началу этой больной, извращенной партии.
К тому моменту, когда я позволила ему себя поймать. К запаху заводской кожи, жесткому пластику стяжек на запястьях и темноте багажника его черного «Майбаха».
Глава 1.
Самая большая ошибка в похищении человека — это похитить того, кто сам планировал твое убийство.
Багажник черного «Майбаха» пах заводской кожей, дорогим воском и едва уловимым, металлическим привкусом чужой крови, въевшимся в обивку. Мои запястья были стянуты пластиковыми хомутами так туго, что кисти уже начали неметь, а на голову был надет плотный холщовый мешок, лишающий не только зрения, но и остатков кислорода. Я задыхалась. Точнее, я изображала, что задыхаюсь.
Мое сердце билось с бешеной скоростью — сто сорок ударов в минуту. Любой кардиомонитор подтвердил бы, что я нахожусь на грани панической атаки. Это был результат долгих лет тренировок: умение контролировать свою вегетативную систему, чтобы даже самый опытный палач поверил в мой животный ужас. Но глубоко внутри, за этой идеальной ширмой дрожащей жертвы, мой разум оставался холодным, как лед в бокале с виски.
Я должна была убить Демиана Воронова только в следующий четверг. План был выверен до секунды: подкупленный сомелье, капля тетродотоксина в его любимом «Шато Марго», случайное отключение камер на парковке. Но Демиан, жестокий, непредсказуемый и абсолютно безумный хозяин теневой Москвы, оказался нетерпелив. Он не стал ждать, пока я, скромная певица из его элитного клуба, чье сценическое имя было Канарейка, сама придет в его ловушку. Он просто забрал меня с улицы, как забирают понравившуюся вещь с витрины.