Саша Урбан – Алая Топь (страница 49)

Гордана опустила глаза.

– Алая Топь, – прошелестел ее голос.

– Что?

– Как появилась Алая Топь, так все пошло вкривь да вкось. Все странным сделалось. А со временем только хуже. Чем дальше переплетались жизнь со смертью, тем труднее волкам стало выходить к людям и мертвецов забирать. Мы застряли тут, – она подняла глаза на Святослава. – Живые люди еще могут выйти, но вот двоедушники дальше середины пути не пройдут.

– А куда же деваются мертвецы тогда? Нечистью становятся? – заговорила Ольга, усмиряя сбившееся дыхание. Догадка вертелась на языке.

– Нечистью, – кивнула Гордана. – А всякий неупокоенный мертвец отправляется в царство Водяного. И будет там служить веки вечные.

– Но в мире же нет столько воды!

– О, он разольет моря, если только захочет, если только достаточно права у него на то станет, чтоб всем своим подданным кров дать.

Свят тряхнул Власа за плечо.

– Ты понимаешь? Это же Водяной нам про Дану рассказал. Что, если там не все было? Что, если?..

– Да можешь ты угомониться? – рыкнул Влас. – Все с Долом своим носишься, а на остальных плевать тебе! Задрал уже, хоть на час заткнись наконец!

И, не дожидаясь ответа, оборотень вскочил на ноги и бросился прочь. Его проводили полные осуждения взгляды, а Гордана потупила взор, скрывая плескавшиеся в янтарных глазах стыд и боль.

– С ним это часто бывает, – успокоил ее Святослав. – Скоро остынет и вернется.

Гордана закивала и подлила всем браги. Прикусив губу, она пробормотала как бы между прочим:

– А про Водяного-то действительно ничего не слышно последние лет пятьдесят.

– Батюшку Кощея предупредить надо будет, – подхватила Ольга.

Горько усмехнулась Гордана.

– Как ты печешься за него. Но тут ты права.

– Не так уж он и плох, – улыбнулась девушка, пытаясь скрыть сомнение в собственных словах.

– Может и так, любовь всякое прощает. Вот только, дорогая моя, прибереги свое сердце для любви бескорыстной…

– Настоящей, – усмехнулась Ольга.

– Она всякий раз настоящая. Просто у каждого своя.

Закатное солнце коснулось горизонта, залило его огненным заревом и поползло обратно наверх, будто продлевая и без того долгий день, лишь бы взглянуть, чем дело кончится. Глядел Святослав на это диво и поражался. Вот почему в Кощеевом дворце шторы такие тяжелые. Раз ночь в этих краях не наступает, приходится ее самим делать.

Задернула шторы Дана, улеглась на постель, потянула за цепочку, заводя кошку на лежанку, у изголовья поставленную. Охрипшая от мяуканья Милорада молча поплелась на место, и стоило ей улечься, блаженно выдохнула невеста. Тело молодое, в безвременье выросшее, чувствовало близость души вынутой, заживало с ней рядом, крепло. Уходила боль, затягивались язвы. И как Дана раньше не догадалась? Близко был день, когда солнце с луной в объятиях сольются, предчувствие ее не обманывало. Вот-вот можно будет перестать время тянуть. И оттого по коже разливалось нетерпеливое возбуждение.

– Хочешь, голосок тебе верну, а, кошечка? – проворковала она и, не дожидаясь ответа, раскрыла замок на ошейнике. – Давай, я сегодня добрая.

– Кого ты обмануть хочешь, ведьма? – зашипела Милорада и вскочила на кровать. Выпустила коготки было, но замешкалась. Не хотелось свое собственное распрекрасное лицо полосовать, а Дана улыбалась, точно знала это.

– Злишься ты, Милорада. Понимаю. Знаю, каково это, когда самое дорогое у тебя забирают, когда лишают жизни, которую ты больше всего желала.

– Да откуда знать тебе? – нахохлилась кошка. – Ты сама свою дочь волкам на съедение бросила. Сама князя сгубила.

– И не одного, – с гордостью объявила та, обнимая колени. На ее губах расцвела мечтательная улыбка.

– Нет любви в твоем сердце.

– Была, да вся вышла. За что судишь меня, Милорада? Жила ты сотню лет в Алой Топи в безвременье да жизни не знала. А я вот больше сотни зим провела повсюду. И всякое со мной бывало. И любовь великая, настоящая.

Кошка навострила уши, и Дана продолжила:

– Родилась я далеко от Дола, там, где зимы мягкие, беззубые, дождями напоенные. Были у меня и мать, и отец, и братья. И муж любимый. Думали мы, ждали, когда детки появятся, но раньше показались лодки резные. Всех погубили люди с железными топорами. Каждого мужчину зарезали. Над каждым братом пролила я горькие слезы, своим и чужим. Мужа моего на куски изрубили да гнить на топком берегу бросили. А женщин, всех, какие помоложе были, забрали и к чужим берегам повезли, как дорогие дары. Там-то меня князь и заприметил. Выла я ночами, рыдала, пыталась в собственных слезах утопиться, а как пустили на реку, так попыталась и там воды нахлебаться, да не принял меня Водяной. Сжалился. Сказал, что поможет горе унять да любимого вернуть.

Кошка сложила перед собой лапки, продолжая внимательно слушать. Маленькое сердце болезненно сжалось, пытаясь вместить в себе и лютую ненависть, и горькую печаль.

– Разве ж стоило оно того, чтоб сто лет себя и других мучить?

– Любовь всего стоит. Тебе ли со мной спорить? Юна ты еще, полюбила первого встречного, кто тебя к людям увез. Но, может, поживешь и узнаешь, какая это любовь настоящая, ради которой ты на все пойдешь.

– Нет, – замотала Милорада. – У меня любовь другая. Она терпеливая. Добрая.

Дана не стала сдерживаться и расхохоталась.

– Не бывает такой, девочка. Никогда не бывает. И уж точно не у тебя. Не ты ли пыталась Святослава до белого каления довести, любезничая с его другом? Не ты ли из кожи вон лезла – да вылезла, – лишь бы доказать что-то?

– Это другое. Святослава я люблю, а он – меня. Просто трудно все стало, как ты кожу мою умыкнула.

– Ну, это-то временное, – возразила Дана. – Думаешь, будет он любить тебя после всего, как ты снова раскрасавицей станешь?

– Конечно, – фыркнула Милорада, но коготки нервно вонзились в тяжелое покрывало. – Он же жениться на мне обещался.

– Да уж, взяла ты обещание, его не спросив. Хороша любовь. Нередка, надо сказать.

– Поиздеваться вздумала? – зашипела Милорада.

– Злишься, тоскует твое сердце. А хочешь, я покажу тебе жениха? Повеселеешь?

Не понравилась эта затея Милораде, но при звуке любимого имени зашлось сердечко тревожным боем, затрепетало. И согласилась невеста.

Долго еще они сидели и разговаривали. Святослав с Ольгой как могли старались Гордану развлечь и тяжелые ее мысли развеять. Рассказывал Свят, как помогал Влас высаживать сад во дворце Кощея, как плавал верхом на бревне народу на потеху, когда захлестнула Дол мертвая вода. Смеялась Гордана, головой качала, прижимала ладонь к исстрадавшемуся материнскому сердцу.

Святослав снова вернул взор к ползущему по горизонту солнцу. Экая все-таки диковина! И как годы тогда считать, когда ни луны, ни звезд не видать? Хотел спросить он об этом Ольгу, но, обернувшись, увидел, что дремлет девушка, опершись локтями о стол. Юноша улыбнулся и легонько потормошил ее. Ольга промычала что-то невнятное и чуть пошевелилась, но лишь затем, чтоб устроить голову на плече Святослава.

– Тебе бы тоже поспать. Конька вам приведут, – пообещала Гордана, поднимаясь. Ее верные волки, посчитав это знаком, тоже повскакивали с мест и принялись убирать праздничный стол.

– Молодец, – сверкнул зубами спавший вполглаза Матерый. – Не всякий может с княгиней пировать.

– Тяжко это, когда ни утра, ни ночи нет, – признался Святослав.

– Повезло тебе, что сейчас не бесконечная ночь. Тогда и вовсе не остановиться ей.

Святослав кивнул, принимая к сведению, и попробовал разбудить Ольгу, но все без толку: девушка крепко спала да что-то бормотала. Тогда Святослав извернулся, подсунул руку под девичьи колени и поднял колдунью над землей. Чуть пошатнулся князь на затекших ногах, но все же устоял и отправился со своей ношей по протоптанной тропинке к их шатру.

Очаг, оставленный без присмотра, совсем потух, и теперь в их нехитром пристанище было почти так же холодно, как и на улице. Святослав уложил Ольгу на постель и попытался развести костер, но ничего не получалось. От чирканья кремня приоткрыла глаза молодая колдунья. Поежилась, подобрала ноги под себя. Заозиралась по сторонам, пытаясь вспомнить, как тут оказалась.

– Спи, сейчас огонь разведу, станет теплее, – обернулся к ней Святослав и принялся снова чиркать кремнем.

Ольга кивнула и вытянула руку к сложенным в очаге поленьям. Шевельнула губами, шепнула чуть слышно, и взлетела вверх охапка искр, заплясали на деревяшках язычки огня.

– Воздух еще нескоро прогреется, – сказала девушка, пряча руки в рукава теплого одеяния.

Святослав, недолго думая, сбросил с плеч теплый кафтан и укрыл им Ольгу. Девушка удивленно вытянула шею.

– А как же ты?

– Все хорошо, – махнул рукой Святослав. – Мне не холодно.

– Нет уж, мне глядеть на тебя морозно, – покачала головой девушка и, выпростав руку из-под теплой ткани, протянула ее молодому князю. То ли от холода, то ли от выпитой браги, но не тронула ее щеки и капля стыдливого румянца.

– А ты глаза закрой и спи, – предложил ей юноша.

Ольга только нахмурилась.

– Не противься, князь. Невеста твоя не обрадуется, если ты в сосульку превратишься, а мне потом ответ перед ней держать.

И правда, мороз уже начал кусать кожу острыми зубками. Стараясь не глядеть на девушку, влез Святослав под теплый кафтан. Вытащил руку, подтянул поближе одеяло, укутал их обоих. Так и застыли, прижавшись друг к другу боком. Глядели, как разгорается костер.