Саша Найт – В постели отчима (страница 3)

Но это не сон. Как такое вообще возможно? Как случилось, что Дмитрий Северский, легенда в авиации, самый желанный холостяк, должный сейчас, как второй год, летать на авиалиниях ОАЭ, вернулся в наш город? Как так вышло, что избранником матери стал именно этот мужчина, в которого я влюблена с пятнадцати лет? Мужчина, что был известен своей холодностью и слыл одиноким волком, без друзей, без возлюбленной. Мужчина, преследовавший меня во снах почти каждую ночь? Мужчина, новости о котором я отслеживала чуть больше трёх лет?

Я мечтала о нём ровно с того момента, как бабуля отправила пятнадцатилетнюю меня в летний авиа-лагерь в области. Я бывала там и в более раннем возрасте. Все дети «авиации» ездили туда. И каждую смену в лагерь приезжал кто-то из опытных пилотов, бортинженеров, старших бортпроводников и так далее, чтобы рассказать мечтающим пойти по стопам своих родителей или родственников детям подробнее про авиацию.

Тем жарким летом приехал Дмитрий. Легенда. Тридцатишестилетний первый пилот, сумевший посадить пассажирский лайнер с полностью отказавшей гидравликой, лишь на рычагах управления двигателем без жертв, когда весь борт вместе с пассажирами и экипажем уже похоронили даже опытные коллеги. Потому что, это в девяноста девяти процентах катастрофа. Это – как управлять машиной без руля, только педалями. Вот только машина на земле, а самолёт несётся в небе, и люди в нём заперты, как в металлической ловушке. Поэтому он герой, приставленный к награде. Он был героем и до этого. Садился с единственным работающим двигателем, хотя это как раз таки вполне штатная ситуация. Садился и при возгорании на борту. Садился и взлетал в ужасных погодных условиях. Говорили, что он пилот от Бога. А некоторые считали сумасшедшим и слишком рисковым.

А ещё Дмитрий Северский был богат, получив в наследство бизнес отца, что его не интересовал, невозможно красив, привлекателен и желанен женщинами. Даже несмотря на его отстранённость и скверный характер.

Почему влюбилась в него?

Этот вопрос я задавала себе на протяжении всей смены. Тогда я ещё не могла понять свои чувства, и это ломало во мне что-то поважнее костей. Но я его замечала. С первого же взгляда. И моя заинтересованность росла в геометрической прогрессии. В пятнадцать я не видела в этом ничего такого. Не искала странностей в том, что мой взгляд постоянно искал его, останавливаясь на длинных пальцах, которыми он придерживал кружку с кофе в столовой, пока гостил в лагере. Останавливался на идеальной шее, которая виднелась из-за воротника такой же идеальной рубашки. Блуждал по идеально отточенному профилю и волосам, в которые хотелось запустить руку.

Я была мала и неопытна, чтобы понять себя. Не могла осознать, почему при взгляде на него без рубашки, низ живота так сильно тянуло. Не понимала, почему не была в состоянии вымолвить и слова, когда он рассказывал нам, детям, каково это – летать. И не знала, почему не получалось выдержать зрительный контакт с его глазами цвета горького янтаря дольше нескольких секунд.

Не понимала, но уже записывала его имя в свой дневник, глупо представляя нашу свадьбу.

А когда он уехал через три дня, осознала – влюбилась. И не просто влюбилась. Грезила во сне и наяву. Не могла избавиться от этих мыслей. Но всё же понимала: где он и где я? У нас разницы двадцать один год. К чему ему пятнадцатилетний подросток?

Списав всё на первую любовь, схожую с благоговением перед кумиром, которая почти всегда бывает невзаимной, я пыталась начать встречаться с ровесниками. Особенно когда самый популярный мальчик в колледже положил на меня глаз. Не получилось. Северский прочно засел в моей голове.

Раз за разом перед сном я представляла нашу новую встречу. Вот вырасту, стану такой, чтобы он посмотрел на меня, как на женщину, а не на девчушку из лагеря. В моей голове мы случайно сталкивались в аэропорту, и он, конечно же, влюблялся с первого взгляда. В моей голове он сразу же звал меня на свидание мечты, а я, немного медлила с ответом, чтобы показаться ему «загадкой». Миллиарды раз он признавался мне в любви в фантазиях. А я становилась той единственной, кому позволено быть рядом с ним, кто скрашивает его одиночество.

И я выросла. А любовь не прошла. Я начала желать его по-другому. И ни один мужчина не вызвал подобных чувств. Даже мысль о чужих касаниях, не его, заставляла презрительно скривиться.

Пришло время, и долгожданная встреча состоялась в Московском аэропорту. Он прошёл мимо и даже не взглянул в мою сторону. Впрочем, как и в сторону других людей. А потом ещё раз этим летом…

И я не рассчитывала увидеть его даже в ОАЭ, хотя бы мельком. Всё же в той авиакомпании настолько крупный штат и сотни рейсов в разные направления, что пересечься с кем-то почти нереально. Но мы не просто увиделись. Сегодня он вошёл в мою жизнь в качестве нового отчима.

Солнечное сплетение от этих мыслей сильно сдавливает. Я ощущаю, как мне не хватает воздуха. Опираюсь на раковину, сжимая края до побелевших костяшек. Хочется кричать, выть от бессилия. Впервые я прочувствоваю подобное состояние на себе. И даже врагу не пожелала бы испытать эти эмоции.

Так больно…

Чертовски больно.

Как смогу воспринимать его в таком ключе? Это за гранью возможного.

Оглядываю себя в зеркало. Я думала, что, если мы вдруг и встретимся опять, я снова буду выглядеть безупречно. А до «безупречно» как до луны. Даже банальное «хорошо» не подходит. Лицо бледное, губы искусаны, передние пряди волос намокли, прямая чёлка распушилась из-за шапки.

Мы совсем не похожи с матерью. Я унаследовала черты отца. У меня его молочно-шоколадные волосы. Его серо-карие глаза. Его пухлые губы. Его овал лица. От матери разве что форма носа.

Она ярче, эффектнее, всё ещё с отличной фигурой и безупречной укладкой. В детстве я очень хотела быть похожей на маму. Мечтала о травянисто-зелёных глазах, об очерченной линии губ, о красивых островатых скулах и светло-рыжих, ближе к русым, волосах, которые мама в последние годы стала красить в более яркий оттенок.

Вспоминается сухой взгляд Дмитрия, брошенный мне на секунду. Наверняка на маму он смотрит по-другому, раз уж выбрал её из всех.

Наверное, даже хорошо, что он меня не помнит. И в принципе не удивительно. Всё же я постаралась тогда.

Вдыхаю и выдыхаю, понимая, что съезжать мне отсюда нужно как можно скорее. Иначе, глупое сердечко просто не выдержит. Забираю влажные пряди за уши, приглаживая волосы. Хватаюсь дрожащими пальцами за ручку двери и отпираю.

Глава 4.

Яна.

Я должна. Нет, просто обязана, увидеть их семейное счастье собственными глазами, чтобы убить в себе иллюзии. Чтобы было проще. А потом… Попрошу у Женьки в долг, сниму комнату, пока мама не решит вопрос с жильцами в бабушкиной квартире.

Захожу в кухню, ощущая, будто шагаю в пропасть, вдыхая аромат запечённого мяса с картошкой. Мама редко готовила, по крайней мере мне: горячий бутерброд сделает и ладно. Но за своими мужчинами всегда ухаживала. Вот и сейчас стол накрыт по первому разряду, помимо мяса с картошкой тут есть салат из свежих овощей, какие-то рулетики и морс. Быстро скольжу взглядом по кухонным полкам, удивляясь: множество баночек со специями, формы для выпекания, кастрюльки, сковородки, наборы ножей. Как будто тут и правда кухня идеальной домохозяйки. А ведь на маминой квартире всего было по минимуму.

Дмитрий даже не реагирует, когда я присаживаюсь с краю за стол.

– Свинина по фирменному рецепту нашей мамы, – заботливо предлагает мама любимое блюдо деда. – Тебе вроде тоже нравилось?

Совсем нет. Никогда не любила свинину. Но она, конечно, не помнит.

– Спасибо… Лид, – бесцветно отвечаю я, наблюдая, как она кладёт кусок мне в тарелку.

– Димка, давай и тебе положу мяса? Совсем ничего не ешь, – обращается мама к Северскому, а меня почти корёжит от её «Димка».

– Не стоит, – отвлекаясь от своего планшета, на котором он внимательно что-то просматривал, коротко и равнодушно отвечает отчим.

Мама переводит на меня укоряющий взгляд. Мол, это ты, Яна, виновата, что он не в настроении. Но тут же натягивает обворожительную улыбку:

– Ну что, Яночка, как там у тебя с работой? – миндальничает мама, садясь, напротив. – Сестрица приехала маму проведать. А так она у нас птица высокого полёта, в Дубай работать собралась. И не страшно этих шейхов обсуживать… – качая головой, поясняет она Дмитрию, а я опять хмурюсь от двусмысленной и неуместной фразы.

Мужчина, вдруг, тоже поднимает на меня взгляд, ожидая ответа. Всё же, зря появилась на ужине. Лучше бы сидела в комнате и была незаметной. Обдумывая ответ, дрожащими руками хватаюсь за стакан с морсом, подношу к губам и, как назло, рука дёргается, а морс окрашивает мой джемпер бордовым цветом. Просто блеск!

– Ах! Как же так, Яна! – вздыхает мама, протягивая мне бумажное полотенце. – Ты с детства совсем не изменилась, всё такая же неуклюжая!

Джемпер, тем часом, намокает всё сильнее, из-за чего мне приходится стянуть его с себя и остаться в одной белой рубашке. Щёки горят, краснея, как спелый помидор. Обречённо поднимаю взгляд на маму, быстро бросая его на совершенно равнодушного Северского.

Сложно. Очень сложно оторваться от этого идеального лица, как будто выточенного из мраморной скалы настоящим творцом. От его тёмно-синего костюма, идеально облегающего каждый изгиб мускулов, повторяя рельеф мощного тела. От длинных пальцев, которыми он, наверняка, доводит женщин до экстаза.