Саша Кравец – О дьяволе и бродячих псах (страница 9)

Нине предстояло разделить поездку с Грейсоном и Ричи. Восторгов необходимость не вызывала. Повозившись с магнитофоном, Джеймс запустил кассету из ассортимента бардачка. Салон наполнил ревущий рок. Удивительно, как человек, накануне прикипевший к фортепиано, мог испытывать наслаждение от сумасшедших басов, что нещадно долбили по ушам, словно железным молотом. Уже на середине пути Нина почувствовала, как несуразные гитарные запилы прессом сдавливают голову.

– Ричи, подвинься, – скрипя кожаной курткой, заерзал Грей, – видишь, места мало.

– Просто кто-то занял слишком много справа, – отмахнулся тот, не отрывая тоскливого взгляда от лесных пейзажей за окном.

Его важный вид, осанка, снисходительный тон – все в Ричарде возмущало Нину. От одежды из гладких тканей в лучших традициях классики до золотистых глаз с недобрым блеском.

– Кто-то слева две недели не высовывался, так, может, и сейчас соизволит помолчать? – как можно сдержаннее парировала она. Осадить Ричарда стало делом чести.

– Sei divertente , – с уничижающим ехидством произнес он. – Но раз уж сама Нина попросила…3

– Тебе в утренний кофе нагадили, что ты ведешь себя, как придурок? – Нина не на шутку вспылила, начав терять над собой контроль. Наигранные интонации Ричарда резали слух похлеще музыки Джеймса.

– Точнее и не скажешь, – поддержал Грей.

– Встал на сторону девки, чего от тебя еще можно было ожидать? – ощетинился Ричи.

Оба как будто только и ждали момента сцепиться языками. В посыпавшихся ругательствах зазвучали слова, значение которых Нина предпочла бы даже не знать. Она беспомощно обратила взгляд на зеркало и встретилась с гневными глазами Люциуса. Его пальцы стиснули руль, да так крепко, что руки вздулись голубыми узорами вен. Одновременно на иллюзиониста навалились собственные волнения, потоки ругани и музыка, которая, пожалуй, могла ублажить слух самого сатаны. Убери хотя бы одно из составляющих уравнения, и справиться с остальными стало бы проще, – Люциус, то ли прочитав мысли Нины, то ли основательно утомившись от шума, опустил окно, вынул из магнитолы кассету и со всей ненавистью вышвырнул наружу.

– Твою мать! – закричал Джеймс благим матом. – Черт, Люк, совсем с башкой не дружишь? – он постоянно оглядывался назад, будто эту дьявольскую песнь еще можно было спасти.

Но тишина стала бы роскошью.

– Я считаю, что кое-кому здесь делать нечего! – негодовал Ричард. – Или, раз уж на то пошло, давайте всех подряд посвящать в нашу жизнь. Она ведь ничего не стоит. Вот я, вот моя изнанка! Добродушие Эстель меня убивает…

– Это добродушие называется «семья», – Грей начинал терять самообладание. – Слышал про такое?

Ричард замер. Потемневшие от ярости глаза выдавали множество роящихся в голове мыслей, но он словно утратил дар речи. Грейсон явно наступил на больную мозоль, разбудив в Ричарде что-то черное, наполненное отчаяньем и бессильной злобой.

– Дерьмо, дерьмо, дерьмо, – со стуком пластиковых футляров ворошил бардачок Джеймс.

– Ой, да что тебе скрывать, пару грязных носков под кроватью? – продолжила наседать Нина. – Не очень-то интересно, знаешь ли!

– О, это что, кассетка Эстель? – Джеймс насмешливо крутил в руке коробочку с подписанной вручную этикеткой.

– Дай сюда! – Люциус выхватил ее и кое-как трясущейся рукой вставил в проигрыватель. Минорные ноты «Лунной сонаты» несколько снизили накал страстей, но не могли подавить враждебные настроения.

– Dio, vorrei essere riuscito a ucciderti, – по-змеиному прошипел Ричард. В речи 4недвусмысленно сквозила угроза.

– Да-да, чертовски страшно, – не поняв ни слова, отмахнулась Нина. – Строишь из себя таинственного заносчивого недотрогу, но знаешь, кого я вижу на самом деле? Глубоко одинокого, несчастного человека, – ей больше всего хотелось надавить на уязвимые места Ричарда в надежде, что он прекратит упиваться желчью и ощутит что-то, кроме яда.

– Вы там еще не закончили? – Джеймс открыл окно и закурил.

– К тебе, кстати, тоже относится!

– Жаль, я не слышал, что ты до этого сказала.

Ричард отвернулся, дав понять, что тема исчерпана. Остаток дороги все провели в безмолвии.

Преодолев лабиринты городских улочек, Люциус выехал к морю и заглушил мотор. Нина с нетерпением встретила соленый воздух и монотонный шум набегающих волн. Перед глазами предстала гранитная набережная, в конце которой угадывался парк аттракционов. Он вполне мог сойти за заброшенный, если бы не медленно ползущее чертово колесо и пара действующих палаток с едой. Людей здесь было немного, лишь несколько любителей вечерних прогулок.

– Так, детки, займите себя чем-нибудь на часик, папочке нужно готовиться, – Люциус поспешил исчезнуть в опустившейся полутьме.

Джеймс отвел в сторону Ричарда, по всей видимости, самого приятного ему человека. Что неудивительно – парочка сочеталась друг с другом столь же превосходно, как рыба с фенхелем (вот только и то, и другое одинаково претило Нине). Но на паскудном характере сходство заканчивалось. Разнотипная внешность, пропасть в десятилетие – именно на столько Ричард казался моложе товарища. Если бы Нине пришлось разместить гостей «Барнадетт» на возрастной лестнице, она поставила бы Джеймса и Грейсона на одну ступень, а после – всех остальных.

Не желая больше оставаться в поле зрения Ричи, Нина отправилась на прогулку в гордом одиночестве. Чтобы хоть сколько-нибудь подсластить горький привкус минувшей поездки, она взяла в палатке сахарную вату, но подавленное настроение напрочь отбило аппетит.

Нина встала к монолитному ограждению набережной. Лениво отщипывая вату по кусочку, она разглядывала морской горизонт. Там, где недавно полоса уходящего солнца ласкала волны нежным розовым светом, теперь не было границ, – вода сомкнулась с темным небосводом. В отражении замерцали первые звезды. Размеренные всплески успокаивали слух, располагая к размышлениям. Чего только поначалу Нине не приходило в голову, мыслей было так много, что она не успевала складывать их во что-то вразумительное. Но когда рассудок остыл, Нина начала вдруг искать в ненависти Ричарда здравое зерно: стоили ли проблемы того, чтобы приезжать туда, где ее никто не ждал? А если пораскинуть мозгами еще раз?

– Грустишь?

Грейсон прислонился спиной к ограждению. От него исходил ненавязчивый запах сигарет.

– Кто-то вызвал психологическую помощь? – усмехнулась Нина. – Я в порядке, док, – вранье она отыгрывала плохо.

Грей укоризненно зацокал языком.

– Не хочешь поговорить? – В его черных глазах мелькнуло беспокойство.

Последовал вздох. Отзывчивость Грейсона импонировала.

– Ричард прав, мне здесь делать нечего. С самого начала идея дурно пахла. – Произнеся это вслух, она окончательно приняла сторону оппонента. – Приехала в дом, который мне совсем чужой. Эстель, Агнес вроде родственницы, а на деле… – Нина ненадолго задумалась, подбирая слова, – ничего нас не связывает.

Последовала пауза.

– Порт-Рей неплохо разжижает мозги, – наконец заключила она, беспокоясь скорее о том, что позволила себе излить душу, нежели о галлюцинациях.

Грейсон задумчиво почесал бороду.

– Глупости, – твердо произнес он. – Ричи и Джеймс – два параноика и ко всему настроены скептически. Эстель и Несс любят тебя, в этом я точно уверен, просто нужно дать им немного времени узнать новую, повзрослевшую Нину. А остальное – трудности переезда. Уж с таким-то домом немудрено сойти с ума. Не поверишь, но даже у меня порой крыша едет, – он развернулся к Нине. Его облагороженные шрамом грубые черты смягчились, а добродушное выражение лица стало каким-то трогательным.

Рядом внезапно оказался Джеймс. Устремив глаза на черный горизонт, он с безучастным видом зажег сигарету.

– Все мы разные, у некоторых характер не сахар, – продолжил Грей, покосившись на Джеймса, – но нужно научиться принимать странности друг друга, как это принято в семье. В целом, мы хорошие ребята, верно, Митч?

– Ага, – отрешенно протянул тот, похоже, даже не слушая.

«Семья», – мысленно повторила Нина. Семья – это лотерея, в которой она проиграла по всем пунктам. Мать она почти не помнила – та уехала с молодым любовником, прицепив бывшему мужу пятилетнюю Нину, как памятный значок с надписью: «Неудачный брак 1964–1969 гг». С четырнадцати память едва цеплялась за отца, который, предаваясь разгульной жизни, ночевал где угодно, но не дома. Нине рано пришлось познать ценность труда и всю печаль отсутствия образования. Тут уж хочешь не хочешь, станешь сам себе поддержкой и семьей.

Правда, был еще Сэм…

Грейсон взглянул на наручные часы и оповестил:

– Пора.

Десятки лампочек театра «Эль Рей» обнажали очертания спящих в сумраке аттракционов. Сам «театр чудес» выглядел, может, и не самым чудесным образом, но происходили там вещи, которые зритель и впрямь не был в состоянии понять: левитация под пение духов, передвижение предметов с помощью телекинеза, сгибание ложек взглядом. И весь этот нереальный мир скрывали неприметные дощатые стены, – не будь домик сплошь унизан гирляндами, оставить его незамеченным не составило бы труда.

Зал выглядел так же бесхитростно: тусклый потолочный свет окутывал длинные деревянные скамейки и драпированную дешевым бархатом сцену. Нина успела занять место в первом ряду, прежде чем «Эль Рей» заполнила публика. Желающих взглянуть на Люциуса Страйдера оказалось так много, что настало самое время сотворить первое чудо и расширить зал. Зрители садились в проходе, практически друг у друга на закорках, теснились среди скамеек. Интересно, можно ли полагать, что люди, которые верили в магию Люциуса и поддерживали слухи о проклятье «Барнадетт», – одни и те же?