Саша Кей – Отказ не принимается (страница 54)

Гнев вспыхивает в чайных глазах, заставляя их темнеть.

Да. Знаю. Не права. Тиль сама выбрала меня своей куклой, а Виктор просто не любит отказывать дочери. А уж то, что я и самому ему глянулась, это просто приятное совпадение. Воронцов хороший отец. Я знаю, что он с Эстель проводит почти все свое свободное время, но не только ему хочется задеть побольнее, когда самому хреново.

Вот и я. Бью в больную точку, потому что Виктор меня ранил, потому что заставил бояться, переживать, плакать.

И кажется, что Воронцов понимает истинную подоплеку моего выпада, поэтому удерживается от резкого ответа.

— Варя, это правда? — возвращает он нас к своему открытию. — Я был первым?

— Какое это имеет значение? Уходите. Вы облегчили душу, попросили прощения. Я вас не простила. Разговор окончен. Скоро сын придет из садика, и я не хочу, чтобы он вас видел.

Грубо. Даже очень. А для меня, привыкшей быть вежливой и тактичной, и совсем запредельное хамство.

Но Виктор только шире расставляет свои длинные ноги.

— Имеет, — желваки играют на побелевших скулах. — Я, наверное, был груб. Сделал больно…

О господи нет!

Я точно не хочу обсуждать с Воронцовым свои ощущения от первого секса.

— В рамках ожиданий, если вам так станет легче, — сухо отвечаю я. — А теперь уходите.

— Варя, я понимаю, что виноват. Я вижу, что ты не простила. Но я ничего не могу поделать с собой, ты понимаешь это? Ты мне все еще нужна. Я могу как-то искупить?

Я искренне надеюсь, что сейчас он не про очередные подарки.

Ну должен же Виктор быть хоть немного обучаем.

— Да, — соглашаюсь я. — Можете. Ускорить мое увольнение.

Карие глаза сужаются:

— Зачем? Чтобы ты вычеркнула меня из жизни так же легко, как ты поступила с моим номером в телефонной книжке? Чтобы ты была где-то там, где я тебя не вижу? Не могу с тобой поговорить, обнять, поцеловать, заняться с тобой сексом? Для этого?

— Да, — просто отвечаю я. — Я прошу вас уйти. Виктор Андреевич, беседа затянулась, а мне больно говорить.

И как это ни прискорбно, и в прямом, и в переносном смысле.

Из-за того, что все это время Воронцов стоит практически недвижимо, подавляя меня лишь своей аурой, я немного расслабляюсь, и поэтому стремительный шаг в мою сторону происходит для меня внезапно.

Шероховатая теплая ладонь ложится мне щеку.

— Ты горишь, — другой рукой он стягивает заколку-краб с моих волос, и слабая коса рассыпается на волнистые пряди. — Сейчас я уйду. Но я клянусь. Ты передумаешь.

— Опять будете пугать, заставлять, покупать, шантажировать? — усмехаюсь я.

Виктор кривится.

— Я сам виноват, что ты обо мне такого мнения. И мне это исправлять.

Легкий поцелуй в лоб. Видимо, я действительно температурю, его губы кажутся мне приятно прохладными.

На секунду он стискивает меня в почти болезненных объятьях и быстро, словно боится передумать, уходит, оставляя после себя только аромат Тома Форда.

Я запираю за Воронцовым дверь и без сил падаю на пуфик под ключницей.

Мне очень стыдно.

Потому что я была рада его видеть.

Глава 62

Наконец напившись противной теплой кипяченой воды, которая по ощущениям не только не утоляет жажду, но и усиливает ее.

Удивительно, полезно пить теплую, а приятно — холодную.

С этой гениальной мыслью я добираюсь обратно до постели и, поплотнее завернувшись в шаль, отрубаюсь без задних ног.

Облегчение от того, что Воронцов не знает всей правды, перевешивает стресс, и сплю о тех пор, пока меня не начинает тормошить мама.

— Варь, Варя…

Я подрываюсь:

— А? Что? Вы уже пришли? Там гречка на плите… с подливой… Сейчас погрею…

— Да успокойся, — тормозит меня она. — Мы давно пришли и уже поели, и чай попили, и динозавров искупали…

Сажусь на постели, тру лицо и смотрю за окно.

Темно.

— А сколько сейчас?

— Десять вечера, тебе надо переодеться. Ты вся взмокла. Иди, а я пока комнату проветрю.

Плетусь на кухню и встаю как вкопанная на ее пороге.

Первая мысль — половину всего этого Тимке нельзя!

— Мам! — зову я, выходит не очень громко, но меня слышат.

— Чего мамкаешь?

— Ты зачем столько всего накупила? Тимоха пойдет сыпью…

— Это не я. Это какой-то хлопец в кожаной куртке привез. Сказал, что адресом не промахнулся. Там еще холодильник забит. Так что, извини, гречки мы поели чуть-чуть. А так всего понадкусывали. А тебе я заварила какую-то штуку — замороженный чай. Состав идеален для твоего состояния. Там и лимон, и имбирь, и мед, а чаю нету, — хихикает она.

Пазл в голове складывается довольно быстро.

Воронцов.

— Ничего не хочешь рассказать? — любопытствует мама, а я вздрагиваю. Напоминает вопрос Раевского, и я точно так же не хочу на него отвечать.

— Не о чем рассказывать, — делано безразлично пожимаю плечами я, но застываю над коробочкой с клубникой. Свежая ягода в это время года… И пахнет так, что рот наполняется слюной. Почти как летняя.

Мама просекает, что я увидела свою любимую клубнику:

— Я помыла, жуй давай. Тимке дала пять штучек только и таблетку. Но он еще апельсинов нарезался. Все равно завтра будет чесаться.

Мне ужасно стыдно доедать клубнику без Тимки, но ему и правда нельзя. Пусть уж лучше глаза не мозолит.

— И жижу эту из графина пей. И переодевайся, только в спальне я минут через десять окно закрою.

Мама отвлекается на зов Тимошки, а я сижу и тупо не могу оторвать взгляда от объеденных плодоножек клубники. Потом собираюсь духом и заглядываю в холодильник.

Господи! Виктор решил, что мы бедствуем, что ли?

Нам этого за две недели не съесть.

Особенно меня ужасает огромная туша на вид горбуши. На ее фоне стопки сыров и баночек с деликатесами просто теряются.

— Ты мне на рыбу глаз не клади, — ворчит вернувшаяся мама. — Я уже решила, что на уху, что на стейк, что засолить…

Брр-р… Ненавижу разделывать рыбу.

Я ее и пальцем не трону.