— И как же ты собираешься мне это доказывать? — ехидно уточняю я.
И внутренне готовлюсь к тому, что Артемьев будет меня изводить ласками, пока я сама не попрошу его пойти до конца. Дело мне предстоит непростое и опасное, но я выстою. Приблизительно, как тогда, у стиральной машинки.
Я же тогда не это самое…
Хотя теперь стирка для меня играет новыми красками.
Демид подливает себе еще рома, и как только он его пьет чистым?
— Мы с тобой, Фрося, будем заниматься херней, — мрачно оповещает меня Артемьев о своих планах.
— Это какой? — выпучиваю я глаза.
— Платоническими отношениями, — припечатывает он.
— Зачем? — обалдеваю я, пока не веря, что Демид вообще полностью осознает значение слова «платонический».
— Это ты меня спрашиваешь? Я считаю, что это пустая трата времени, но ты же уверена, что именно эта хренотень — залог успеха.
— И ты, значит, решил, что меня надо переубедить? Доказать, что романтика не нужна, и после нее все равно бросают? — ощетиниваюсь я.
Можно подумать, я не в курсе. Но тогда у женщины остаются в памяти хотя бы приятные и трогательные моменты, а не только воспоминания о том, как тебя со знанием дела доводили до разжижения мозгов.
— Нет, — качает головой Демид. — Романтика тут вообще не при чем. Я про твой шантаж. Ты ведь этим занимаешься сейчас. «Мы с тобой не будем заниматься сексом, потому что ты не гарантируешь мне кольцо на палец». Ты сама похеришь платонические отношения.
Вообще-то замуж я хочу меньше всего. Детей — да. И я понимаю, что для ребенка полная семья лучше, хотя бы из соображений безопасности. Если с одним родителем что-то случится, на стороне второго будет закон.
Поэтому я готова на такую жертву, как брак.
Хотя он меня пугает.
Как ни бесит Артемьев, но кое в чем он прав.
Подсознательно я боюсь. Ну, что это не навсегда. Я про замужество. То есть, понятное дело, что никто не идет в ЗАГС, как в парикмахерскую, с мыслью «если что, это ненадолго, потом переделаю». Ну глаза-то у меня есть. Разведенные друзья Стаха, бывшие моих девчонок, которые спустя пять лет вроде бы нормальных отношений выдают такую дичь, что хоть стой, хоть падай и беги к венерологу.
А тут Демид.
Персонаж изначально ненастроенный на укоренение.
Кто-то верит в сказки, что тридцатипятилетний востребованный кобель вдруг остепенится?
— Я все равно не понимаю, зачем тебе это, — хмурюсь я, мне уже жарко, и рука затекла. И вообще этот психоанализ меня утомляет. А говорил-то… Хочу под собой. Не свернешь. Уже бы один раз успел изнасиловать, ей-богу.
— Бесишь, — честно признается Артемьев. — Ну и уж если я поступился принципами и переспал с сестрой друга, глупо отказывать себе в этом и дальше, если мне все понравилось.
Ах ты гад!
— С тобой все ясно, — шиплю я. — А мне это зачем?
— Доказать мне, что я бракованная особь, и не я был прав, а ты?
Ну мерзавец! Знает, на что надавить. Какая женщина устоит?
— Ну допустим, только допустим, что я соглашусь на этот идиотский эксперимент. И как долго мы будем тянуть на упрямстве и терять время?
— Долго? — хмыкает Демид. — Не зарекайся. Давай поставим срок неделю.
Неделю? Пф-ф! Да я полгода на стажировке на сухом пайке была и о сексе вспоминала только пару раз.
— Или ты все еще рвешься создать аккаунт в приложении для знакомств?
Ах ты паразит! Он слышал!
Ну что ж.
Неделя. Я ничего не теряю, да хочется посмотреть, что подразумевает под платоническими отношениями Артемьев.
— Ты же понимаешь, что ты тогда не сможешь трахать других баб и жамкать за жопу сисястых официанток? — прищуриваюсь я из своего кулька на Демида.
— А ты не будешь встречаться с Ваней и звонить своему бывшему додику.
— Он не додик!
— Да без разницы.
Это все точно ни к чему не приведет.
Но у Артемьева не будет секса, и мой Рерих не будет падать со стены.
— Идет, но надо обговорить условия, — сдаюсь я извечному женскому желанию насолить мужику. — Развязывай уже.
Демид вдруг так ослепительно улыбается, что я начинаю нервничать.
Неделя. Я же точно продержусь.
Раз плюнуть же.
Если бы я знала, как тяжко мне будет уже в следующие пару часов, я бы десять раз подумала, прежде чем соглашаться.
Глава 38. Ох уж этот платонизм
Где-то что-то я прохлопала, это видно по довольному оскалу Артемьева.
И вот есть у меня ощущение, что под всем этим бредом, который он тут нес, глубоко зарыта ускользающая от меня суть. Я своей мелкой задницей чую подвох.
Как говорится, просчиталась, но где?
— Распутывай давай, — нервно требую я. — Я уже почти превратилась в колбасу. И как тебе в голову вообще пришло такое варварство!
— И ничего не варварство, — не соглашается Демид. — Твой связанный вид действует на меня умиротворяюще. Стало быть, благотворно.
— А мне он действует на нервы. Разматывай, сказала.
Артемьев опрокидывает в себя остатки рома из стакана, поднимается и… вместо того, что распаковать меня, снимает футболку, демонстрируя мне свое накачанное тело.
— Неужели ты думаешь, что я от одного вида голой мужской груди захочу тебе отдаться? — фыркаю я, а сама шарю-шарю глазами по охренительной мужской фигуре. Флешбэками в сознании на заднем фоне идет видеоряд, как эти мускулы двигались, когда Артемьев двигался во мне.
Особенно впечатляют нижний пресс и косые мышцы живота.
Очень некстати вспоминается вкус кожи Демида, отложившийся в памяти, когда кончая я языком провела вдоль его ключиц.
И еще кое-что на вкус тоже было…
Чертова овуляция!
Она превращает меня не только в раздраженную фурию, но и в озабоченную!
Причем мозг сам себя накручивает, разгоняет нервную систему, а гормоны будто только того и ждут.
— На меня это не работает, — заявляю, облизывая губы.
— Стоило попробовать. На меня-то голая женская грудь влияет нормально так, — усмехается Артемьев и все-таки тянется к ремням, которыми он меня обездвижил, и меня окутывает его запах.
Пахнет Демид, как обычно, умопомрачительно.
Мужиком.
Но именно сегодня мой и без того чувствительный нос улавливает все нюансы.
