Саша Игин – Танцующие над могилами. История одной одержимости (страница 1)
Саша Игин
Танцующие над могилами. История одной одержимости
Глава 1. Банка Рейчел
1.
Итак, идёт 2031 год, середина апреля, Итака, штат Нью-Йорк. На улице плюс семь по Цельсию, серое небо висит так низко, будто его кто-то придавил сверху бетонной плитой. Рейчел Фордайс возвращается на работу в энтомологическую лабораторию Корнеллского университета после двухнедельного больничного — банальный бронхит, ничего интересного. Она идёт пешком от своей квартиры на Колледж-авеню, минует кампус, пересекает Форест-Хоум-драйв и сворачивает на тропу, ведущую к старому кладбищу Ист-Лоун.
Она не планировала заходить на кладбище. Просто так вышло.
Ист-Лоун основали в 1878 году — сто пятьдесят три года назад, если считать от текущего момента. Здесь хоронили первых профессоров Корнелла, их жён, детей, умерших от дифтерии, потом — жертв испанского гриппа, потом — ветеранов Второй мировой. К 2031 году кладбище официально считалось заполненным на девяносто четыре процента. Новые захоронения — редкость, раз в два-три месяца. Место тихое, почти забытое. Газоны стригут раз в две недели. Пестициды здесь не применяли с 1987 года — после того, как выяснилось, что химикаты просачиваются в грунтовые воды и дают странный привкус водопроводной воде в трёх кварталах к югу.
Рейчел зашла на кладбище, потому что хотела сократить путь. Дорожка через Ист-Лоун экономила минут двенадцать. Она шла быстро, глядя под ноги, чтобы не наступить в грязь. На ней были резиновые сапоги цвета хаки и старый плащ, который она носила ещё студенткой. В руке — термос с остывшим чёрным кофе.
На полпути, между секцией G и секцией H, она остановилась.
Не потому, что что-то услышала. Наоборот — потому, что стало слишком тихо. Даже для кладбища. Не пели птицы. Не шуршали белки в сухой листве. Только ветер — и низкий, почти инфразвуковой гул.
Она опустилась на корточки.
Земля под ногами была песчаной, рыхлой, усеянной мелкими норками — десятки, сотни отверстий диаметром с карандаш, с аккуратными валиками вырытой земли вокруг. Каждая норка смотрела на юг. Рейчел знала эту особенность — земляные пчёлы ориентируют входы на солнце, чтобы утром тепло быстрее проникало в гнездо. Но чтобы столько норок на такой маленькой площади… Она подняла голову и огляделась.
Надгробия — мраморные, гранитные, известняковые, некоторые покосились, некоторые заросли мхом — стояли плотно, как зубы в старческой челюсти. Между ними земля была буквально изрыта. Рейчел прошла ещё двадцать шагов, потом пятьдесят. Норки не кончались. Они покрывали каждый свободный клочок земли, не занятый могилами. Пчелы не рыли норы на самих надгробиях — но лепили их вплотную к камням, будто используя могильные плиты как тепловые аккумуляторы.
Она вытащила телефон, открыла приложение определения видов (старое, ещё не заменённое нейросетевым анализатором) и навела камеру на одну из пчёл. Та сидела на краю норки, перебирая передними лапками усики — спокойно, не торопясь, будто знала, что её снимают.
Andrena regularis, написало приложение. Обыкновенная земляная пчела. Статус: наименее опасный вид. Примечание: часто гнездится колониями, но обычно не более 50–100 гнёзд на квадратный метр.
Рейчел прикинула плотность на глаз. Здесь было не сто гнёзд на метр. Здесь было, возможно, триста. Четыреста.
Она засунула телефон обратно в карман, подошла к ближайшей берёзе, содрала кусок старой коры и, действуя как сачком, накрыла одну из пчёл. Пчела зажужжала, ударилась о кору, но не ужалила — самцы земляных пчёл не имеют жала, а самки жалят только при прямой угрозе гнезду. Рейчел осторожно согнула кору лодочкой, заставив пчелу сползти вниз, к сгибу. Потом вытащила из рюкзака пустую стеклянную банку из-под оливок (она всегда носила с собой пару пустых банок — привычка полевого энтомолога) и пересадила пчелу туда.
В банке оказалось три особи. Рейчел закрыла крышку, проколов в ней несколько дырочек кончиком ключа. Пчелы загудели громче — тесно, но не смертельно.
Она посмотрела на часы. Опоздает в лабораторию на полчаса.
Ничего страшного.
2.
В энтомологической лаборатории Корнелла пахло этанолом, старым деревом и терпением. Терпение — единственный запах, который нельзя синтезировать химически, но можно выработать за двадцать лет работы с насекомыми. Брайан Дэнфорт, руководитель лаборатории, сидел за микроскопом и препарировал ротовой аппарат какой-то осы, когда Рейчел вошла с банкой в руке.
— Ты должна это видеть, — сказала она.
Дэнфорт не поднял головы.
— Рейчел, ты опоздала на тридцать две минуты. У нас через час встреча с грантодателями из USDA. Ты подготовила отчёт по опылению черники?
— Брайан.
— Что?
Она поставила банку на стол рядом с микроскопом.
Дэнфорт посмотрел. Помолчал. Снял очки. Протёр линзы. Посмотрел снова.
— Это Andrena regularis, — сказал он. — И что?
— Я нашла их на Ист-Лоун. Около пятисот особей на квадратный метр. На всей территории кладбища. Я прошла только половину, но плотность не снижается.
Дэнфорт отодвинулся от микроскопа. Он был крупным мужчиной лет пятидесяти пяти, с седой бородой и руками, покрытыми мелкими шрамами от инсектицидных ожогов — результат полевой работы в 1990-х, когда техника безопасности была советами, а не правилами. Он смотрел на банку так, будто Рейчел принесла ему не пчёл, а кусок метеорита.
— Кладбище Ист-Лоун, — медленно повторил он. — Площадь около шести тысяч квадратных метров. Пятьсот на метр — это три миллиона. Три миллиона только земляных пчёл на одном кладбище. Это… Рейчел, это невозможно.
— Тогда пойди и посмотри сам.
Он посмотрел. Через два часа.
3.
Стив Ходж, третий член их маленькой команды, присоединился к ним на кладбище к трём часам дня. Ходж был младше Дэнфорта на двадцать лет, специалист по биометрии и математическому моделированию популяций. У него была привычка носить с собой рулетку и блокнот, в который он записывал всё, что можно измерить. Температуру воздуха, влажность, процент органики в почве, расстояние между ближайшими норками.
— Четыреста двадцать три норки на квадратный метр в секции D, — сказал он, поднимаясь с колен. — В секции E — триста восемьдесят семь. В секции G — шестьсот двенадцать. Это не колония, Рейчел. Это город.
— Город мёртвых, — поправила она.
— Город пчёл, — сказал Дэнфорт. — На кладбище. Потому что здесь нет пестицидов, нет вспашки, нет тракторов. Потому что здесь тихо. Потому что почва песчаная и не уплотнена могильщиками — они же не используют технику, чёрт возьми. Здесь просто… идеальные условия.
— И фруктовые сады, — добавила Рейчел. — В полукилометре к северу. Сады Корнелла. Яблони, вишни, груши. Цветут ранней весной, как раз когда самки выходят из диапаузы. У них есть всё: еда в двух шагах, безопасное место для гнёзд, отсутствие химии и почти полное отсутствие хищников — потому что птицы боятся открытых пространств кладбища.
Дэнфорт медленно повернулся на месте. Надгробия тянулись во все стороны. Между ними гудело. Гудела земля. Гудел воздух. Это было не жужжание одного роя — это было жужжание миллиона независимых существ, каждое из которых делало своё маленькое дело, и их совокупный шум создавал эффект работающего трансформатора.
— Мы должны это измерить, — сказал он. — По-настоящему. Не на глаз, не прикидками. Ловушки, сетчатые палатки, экстраполяция. Полный протокол.
Рейчел кивнула. Она смотрела на одну из норок, возле которой сидела пчела, чистившая усики. Пчела делала это методично, почти ритуально — провела правой передней лапкой по левому усику, потом левой — по правому, потом замерла на секунду, будто проверяя результат. Рейчел вдруг подумала, что в этом жесте есть что-то человеческое. Не разумное — человеческое. Жест заботы о себе, который не требует сознания, но предполагает тело, способное чувствовать дискомфорт.
Она не знала тогда, что этот жест станет началом всего.
Она не знала, что через три года русский энтомолог Алексей Ковалёв, которого она встретит на конференции в Берлине, увидит в этом жесте — в этой чистке усиков — ключ к переустройству человеческого общества.
Она не знала, что Ист-Лоун станет не просто научной сенсацией, а кладбищем идей, надежд и, возможно, самого человечества.
В тот момент она просто стояла на песчаной земле, среди надгробий, и слушала, как гудят пять с половиной миллионов пчёл — ровно столько, сколько людей жило в Дании в начале XIX века, ровно столько, сколько пассажиров перевозят все авиакомпании мира за один день, ровно столько, сколько нейронов в коре головного мозга шимпанзе.
Пять с половиной миллионов.
Она ещё не знала, что это число будет преследовать её до конца жизни.
4.
Через сорок три дня, 30 марта 2031 года, они установили первые ловушки.
Десять сетчатых палаток, каждая — полтора метра в высоту, с воронкой наверху, ведущей в стеклянную банку. Палатки ставили прямо на норки, вкапывая края в песок, чтобы пчёлы не могли уйти снизу. Принцип прост: пчела вылетает из норки, поднимается вверх, упирается в сетку, ползёт по ней к источнику света (воронка всегда ориентирована на юг) и падает в банку. Никакого вреда, только временный плен. Через два дня их выпускали.
Первая выборка — с 30 марта по 2 апреля — дала 847 особей. Вторая — с 5 по 9 апреля — 1 203 особи. Третья — с 12 по 16 апреля — 1 201. Всего за сорок восемь дней (с 30 марта по 16 мая, с перерывами на дождь и похолодания) они собрали 3 251 особь шестнадцати видов. Подавляющее большинство — Andrena regularis. Остальные — Andrena carlini, Andrena wilkella, Nomada imbricata (пчела-кукушка, паразитирующая на расплоде), несколько видов мух-журчалок и один случайно залетевший жук-нарывник.