Саша Игин – Петушки — Москва (страница 1)
Саша Игин
Петушки — Москва
Часть первая. Курица на бутылке
Воздух в Городке был устроен так же, как время: он умел сворачиваться в спираль. В последний день декабря эта спираль пахла мандаринами, живой хвоей и тем особым, почти физическим ощущением уходящей надежды, которое старше любых календарных систем.
Саша знал: Вселенная не расширяется равномерно. Есть точки сборки, где прошлое не уходит, а просто переходит на другой уровень сложности. Одна из таких точек — кухня в три часа дня, когда за окном лиловые сумерки, а в духовке запекается курица на бутылке.
Мама была учителем литературы. Это значило, что после смерти она не исчезла, а лишь сменила систему координат. Теперь она обитала там, где «Евгений Онегин» спорит с «Москвой — Петушками» о природе страдания, а банальная энтропия отступает перед силой правильно поставленной запятой.
Сегодня, 31 декабря, ей исполнилось бы восемьдесят два. Исполнилось — грубое слово. Сталось.
— Александр, — услышал он в голове голос, пахнущий яблоками и теплым какао, — ты опять хочешь накормить Веничку одной лишь безнадегой. Где праздник?
Саша достал с полки потрепанную поэму. На обложке кто-то (наверное, он сам, в восемнадцать) написал шариковой ручкой: «Выпить — значит причаститься».
— Веничка, — сказал Саша вслух, обращаясь к пустой табуретке, — требует двух бутербродов. Для первой и девятой.
— Между бутербродами, — голос мамы стал строже, но в нем дрожала улыбка, — должен быть ужин. Семь блюд. Ты забыл закон жанра.
Саша вздохнул. На кухне пахло солью, мятой и мелкой, всепроникающей грустью, которая хуже любой космической радиации. Он разрезал лист А4 на восемь прямоугольников. Пронумеровал.
***
Он готовил её, как готовят межзвездный перелет: с формулой на губах.
Две столовые ложки соли. Одна — сухой мяты. Одна — смеси перцев с базиликом. Растительное масло — для смазки, для скольжения между мирами.
Бутылка из-под портвейна. Саша налил в неё воды ровно до половины — так, чтобы центр тяжести был устойчив, как горе. Бросил на дно мяту. Натер курицу снаружи и внутри — грубо, почти нежно, как мама когда-то натирала его перед сном солью, когда был жар.
— Насаживай, — велела тишина.
Он насадил. Тушка села на бутылку, как земной шар на ось абсурда. Двести градусов. Час (или вечность). Когда из духовки потянуло тем самым смачным, сбивающим с ног запахом — детством, воскресным обедом, маминым смехом из коридора, — Саша проколол зубочисткой золотистый бок.
Прозрачный сок взорвался, как маленькая сверхновая.
***
— Сюрприз! — сказал Саша, вынося блюдо. Картофельное пюре обнимало курицу, как океан обнимает материк. — Можно причащаться.
И тогда произошло то, что происходило каждый год, но к чему невозможно привыкнуть.
Веничка Ерофеев сидел на табуретке. Не призрак — нет. Скорее, сгусток литературной достоверности. В тренировочных штанах, с лицом человека, который видел дно бутылки и дно мира и не нашел между ними большой разницы.
— Юноша, — сказал он хрипло, втягивая носом воздух, — я в раю? Здесь пахнет портвейном «Агдам». Или я сошел с ума окончательно и бесповоротно?
— «Агдама» нет, — Саша вытер руки. — Бутылка из-под него. Техническая.
Веничка поднес горлышко к носу. Вдохнул. В уголках его глаз заблестело.
— Три топора? — спросил он одними губами.
— Мята, — тихо сказал Саша. — Просто мята. И курица.
— О, тщета, — Ерофеев снял с куриной ножки полоску золотистой кожи, хрустнул ею, как облаткой. — О, эфемерность. Будем пить портвейн. А потом на Курский вокзал. В Петушки. К ней. К той, которая любит конфеты «Васильки». Знаешь, Саша, почему её любовь — правильная?
— Почему?
— Потому что она ничего не требует взамен. Как твоя мама.
***
За столом Саша налил шампанское в два бокала. Третий — для Вени — он наполнил теплой водой с мятой. Формальность соблюдена.
Мама села напротив. Она была молодая — лет тридцать пять, в вязаном свитере, с заколкой в виде божьей коровки. Её пальцы пахли яблоками. Саша знал это наверняка, потому что запах перешел через грань смерти и остался по эту сторону.
— За тебя, — сказал он. — Роди меня еще раз. Только без войны.
Она улыбнулась, и стало понятно, что вселенная — это не расширение, а сжатие вокруг одной точки любви.
Веничка ел курицу. Не жадно — благоговейно. И когда Саша снял тушку с бутылки, Ерофеев бережно поставил пустую тару на середину стола, как реликвию.
— «Москва — Петушки», — сказал он, — это не поэма о пьянстве. Это поэма о том, что человек имеет право на надежду, даже если надежда — это электричка до Петушков. А у тебя, Саша, надежды — вон сколько. Курица. Мама. Восемь пунктов.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.