Саша Игин – Кухня без оценок 7: Компот для больной соседки (страница 1)

Саша Игин

Кухня без оценок 7: Компот для больной соседки

Глава

Часть первая. Тихий звонок

Глава 1. Утро с яблоками

То утро началось с запаха, который я люблю больше всего после хлебного. Запах яблок — антоновки, которую Галка нарезала дольками, чтобы засушить на зиму. Она стояла у стола, в фартуке с вышитыми петухами, с ножом в руке, и яблочные кольца ложились на противень ровными кружочками, как маленькие солнца. На подоконнике, свернувшись калачиком, спал Боцман. Он иногда подёргивал ухом, когда особенно сочный хруст нарушал его кошачьи сны.

— Саша, — сказала Галка, не оборачиваясь, — ты какой-то хмурый. Даже чайник свистит грустно.

Я стоял у окна, грел в ладонях кружку с мятным чаем и смотрел, как солнечный свет сочится сквозь листву клёна за стеклом. Лето было в разгаре, но в этом свете уже чувствовалась какая-то тревога — не то приближение грозы, не то что-то другое, что я не мог объяснить. Обычно я радуюсь таким утрам: тишина, птицы за окном, рядом Галка. Но сегодня внутри сидел холодный комок.

— Не хмурый. Задумался. — О чём? О том, что мы уже третью партию яблок перерабатываем, а варенья всё нет? — О том, что день сегодня странный. Будто что-то случится.

Галка отложила нож, вытерла руки о фартук, подошла и положила ладонь мне на плечо. Её рука пахла яблоками и немного корицей.

— Ты всегда чувствуешь, когда кому-то плохо. Это не странность. Это дар. Такие люди, как ты, держат мир на честном слове. — Дар? — я усмехнулся. — Скорее, проклятие. Утром проснулся — и уже сердце не на месте. Будто наступил на что-то острое, а под ногами пустота. — Тогда надо что-то делать. Не сидеть сложа руки. — Что? Вешать картины? Мыть полы? Или пересаживать герань? Галка, я серьезно. Тревога — это не всегда сигнал к действию. Иногда это просто шум в голове. — Варить компот, — сказала Галка твердо. — У меня осталось много яблок. И груши в погребе лежат, помнишь, мы их на базаре взяли? Твёрдые, душистые. Вот и сварим. Если будет компот — и гостям угостить, и самим попить, и в больницу отнести, если кому понадобится.

Я вздрогнул от слова «больница». Оно всегда отзывалось во мне глухим эхом. Ирина.

— В больницу? — переспросил я, хотя прекрасно понял. — Ну, так. На всякий пожарный. Компот — он как друг: пока варится, и думается легче.

Я вздохнул. Галка была права: без дела тревога только разрастается, как сорняк. Надо занять руки, тогда и мысли успокоятся. Она знала этот закон лучше меня.

Боцман, который делал вид, что спит на подоконнике, услышал слово «компот» и мгновенно проснулся. Он спрыгнул бесшумно, подошёл к Галке и принялся тереться о её ноги, выпрашивая кусочек яблока. Точнее, требуя. Боцман не выпрашивал, он требовал с достоинством индийского магараджи.

— Тебе нельзя, — сказала Галка строго, но погладила его за ухом. — Кислое. Живот заболит. Кот обиделся, демонстративно отвернулся, но не отошёл. Он сел у её ног и принялся умываться с видом оскорблённой невинности.

Я поставил чайник, заварил свежий чай — «Эрл Грей», любимый Галкин. Пока он настаивался под льняным колпачком, мы с Галкой высыпали яблоки в раковину, перебрали их, откладывая подгнившие. На компот можно и такие, вырезав плохие места, но я люблю свежие. Они дают правильную кислоту.

— Смотри, — сказал я, показывая на яблоко с червоточиной. — Даже черви знают, где слаще. Эта антоновка — гнилая с боку, а с другого — чистый мёд. — Ты философ, — улыбнулась Галка, отрезая подгнивший бок. — Педагог. — Разница велика? — Педагог смотрит на мир и думает: чему это можно научить? А философ просто смотрит и страдает от бессмысленности бытия. — И чему же тут можно научить? — Тому, что в каждом, даже порченом яблоке, есть хорошая часть. Вырезать гниль — и останется вкус. Так и с человеком: отсеки плохое, но не выбрасывай всего.

Галка засмеялась, но я заметил, что в её глазах мелькнула грусть. Я знал эту грусть. Она появлялась каждый раз, когда мы говорили о судьбе, о потерях, о том, что не всё можно вырезать ножом.

Мы залили яблоки холодной водой, чтобы пустили сок, поставили кастрюлю на плиту. Я насыпал горсть клюквы из морозилки — для цвета. Кастрюля была старая, эмалированная, с отколотым краем, но Галка её любила. «В ней компот добрее», — говорила она.

Я как раз помешивал будущий компот деревянной ложкой, когда раздался звонок в дверь. Три коротких, один длинный. Боцман, сидевший на полке в прихожей (он любил это место — оттуда видно всех входящих и всех исходящих), навострил уши и спрыгнул с мягким стуком.

— Я открою, — сказал я, вытирая руки о полотенце.

Глава 2. Звонок от соседки

На пороге стояла тётя Света — наша соседка из соседнего подъезда, с которой мы дружили уже много лет. Я узнал её не сразу. Она была в старой осенней куртке, накинутой на плечи поверх домашнего халата, волосы растрёпаны, седые корни видны. Глаза красные, распухшие от слёз. В руках — пустая хозяйственная сумка, в которой она обычно носит продукты с рынка.

— Александр Николаевич, — прошептала она. — Вы дома, слава богу. Я боялась, что уехали. — Света, что случилось? Проходите скорее.

Она шагнула через порог, споткнулась о коврик и уткнулась мне в плечо. Я растерялся. Тётя Света — Светлана Павловна — никогда не плакала при мне. Она была крепкой, хозяйственной, держала всё под контролем: мужа, огород, бюджет, кота Мурзика (царствие ему небесное, умер два года назад). Но сейчас её контролю пришёл конец. От неё пахло лекарствами и усталостью.

— Николай Иванович, — всхлипнула она, уткнувшись в моё плечо. — Сердце. Скорая увезла ночью. Я до сих пор не могу Сижу на кухне одна, а его нет. Кровать пустая. Мне сказали — инфаркт. Обширный. Реанимация, трубки, аппараты.

Галка, услышав шум, вышла из кухни. Она всё поняла с одного взгляда. У неё такой дар: видеть чужую боль насквозь.

— Света, проходи, садись. Саша, принеси плед. — Не надо пледа, — сказала Света, но села на табурет. — Я не замерзла. Я хочу, чтобы он был жив. Я там, в коридоре, сидела до утра. Смотрела на дверь. Думала: выйдет врач и скажет А они не выходили.

Боцман, который до сих пор сидел у порога, наблюдая с кошачьей отстранённостью, вдруг медленно подошёл к тёте Свете. Он не спешил. Он сел напротив, посмотрел ей в глаза, моргнул. Потом одним плавным движением прыгнул к ней на колени и принялся громко, раскатисто мурлыкать. Его мурлыканье было похоже на работу старого дизеля — ровно, мощно, успокаивающе.

— Кот чувствует, — тихо сказала Галка. — Он пришёл вас утешить. Это его работа.

Тётя Света погладила Боцмана дрожащей рукой, и слёзы потекли ещё сильнее — но уже тише, без всхлипов. Кот взял её боль на себя, как умеют только кошки.

— Спасибо, — сказала она. — И вам спасибо. Я не знала, куда идти. Дочь далеко. Подруг нет. А вы у вас всегда компот.

— Рассказывайте, — я присел рядом на корточки, чтобы быть на одном уровне. — Что сказал врач? Чем помочь? Говорите всё, не таите.

Глава 3. Ночь в больнице

Она рассказала. Сбивчиво, с паузами, но рассказала.

Ночью Николай Иванович проснулся от острой боли в груди. Он не мог дышать — воздух входил, но не давал облегчения. Он хрипел. Света сначала подумала, что это изжога — они недавно ели жареную картошку, — но когда у него побелели губы, она поняла. Вызвала скорую. Диспетчер сказала: «Ждите, приоритет высокий».

Приехали через двенадцать минут — по нынешним временам быстро. Два фельдшера и водитель. Сделали укол, сняли кардиограмму на коленке. «Инфаркт. Везите в кардиологию, двадцатая больница».

— Я поехала с ними, — говорила Света, поглаживая Боцмана. — Сидела в приёмном покое. Потом в коридоре. Врач вышел утром, сказал: «Инфаркт миокарда, обширный. Будем бороться. Вы пока домой, нас не пускают». А я не могу домой. Дома стены давят. Кровать его пустая. Телевизор молчит.

— У нас посидите, сколько надо, — сказал я. — Хоть до вечера, хоть до утра. — Спасибо, Александр Николаевич. Вы добрый. Слишком добрый для этого мира.

Галка молча вышла на кухню и через минуту вернулась с кружкой нашего компота. Тёплого, янтарного, с плавающими дольками яблока. Тётя Света взяла кружку обеими руками, как горячую картофелину, отпила и поморщилась.

— Кислый. — С сахаром? — спросила Галка, уже потянувшись к сахарнице. — Не надо. Пусть кислый. Как жизнь.

Она выпила компот до дна, не отрываясь, маленькими глотками, будто выполняла тяжёлую работу. Боцман не слезал с коленей, только перебирал лапами, массируя её ногу.

— Света, — сказал я осторожно. — А вы звонили дочери? Елене? — Да. Утром, как врач сказал. Лена завтра приедет. Из Челябинска. Билеты купила на «Сапсан», говорит, что деньги не важны. Я ей говорю: ты работай, не бросай, а она плачет в трубку. — Вот и хорошо. Не одна будете. Дочь рядом — это опора. — Одна я, Александр Николаевич, — сказала она вдруг очень тихо и просто. — Муж — половина меня. Если он умрёт, я тоже умру. Я без него не умею. Я даже ужин без него не варю — сил нет.

Я взял её за руку. Рука была холодная, шершавая, с потрескавшейся кожей. Рука женщины, которая всю жизнь мыла, стирала, полола грядки, держала эту семью.

— Не говорите так. Будем надеяться на лучшее. Сердце — оно умеет восстанавливаться, если дать ему покой и любовь.