Саша Игин – Коптевский дедуктор 5: Дело о театральном призраке (страница 1)
Саша Игин
Коптевский дедуктор 5: Дело о театральном призраке
Глава
Глава 1, в которой бабушка гадает на старых афишах, а внук получает странный звонок
Суббота в Коптево пахла снегом и сушёными травами. Анна Павловна решила, что в доме должен быть запах лета, и развесила по кухне пучки мяты, зверобоя и полыни — той самой, горькой, которая когда-то помогла раскрыть первое дело о полынном венке. Илья Ветров, поднимаясь по лестнице (лифт сегодня работал, но он решил пройтись пешком для разминки), почувствовал этот аромат ещё за дверью — он просачивался в подъезд, смешиваясь с запахами кошачьей мочи и жареной картошки.
На площадке второго этажа его перехватила соседка тётя Зина — в бигуди и цветастом халате, с неизменной сигаретой в руке. Она курила прямо на лестнице, несмотря на запреты, и дым вился вокруг неё, как туман над болотом.
— Илья, здравствуй! — сказала она, выпуская клуб. — А бабушка твоя сегодня с утра какая-то взбудораженная. Я слышала, она с кем-то по телефону говорила, всё про какие-то афиши, про ключи. Ты её не нагружай, ей же тяжело.
— Спасибо, тётя Зина, я аккуратно, — ответил Илья, обходя лужу неизвестного происхождения. — Вы бы курили на улице, а то в подъезде дышать нечем.
— В январе на улице холодно, — отмахнулась соседка и ушла в свою квартиру, хлопнув дверью.
Илья поднялся на третий этаж, отдышался и нажал звонок. Дверь открыла Анна Павловна — в новом кардигане цвета лаванды, который она купила на прошлой неделе на рынке, с палочкой в правой руке и с растрёпанными от волнения кудряшками. Она не спала всю ночь — перебирала старые бумаги, и теперь на её лице читалась усталость, но глаза горели, как у той студентки, которая когда-то спорила с профессорами на кафедре.
— Заходи, внук! — сказала она, целуя его в щёку. — Я тут без тебя уже полдня гадаю. Смотри, что нашла. Ты себе не представляешь, какая удача — я случайно наткнулась на сайт музея истории театра, и там выложили оцифрованные афиши за 1920–1950 годы. Я думала, что это всё в архивах пылится, а оно, оказывается, в интернете!
На кухне, среди чашек, тарелок с ватрушками и бабушкиного любимого чайника с треснутым носиком, лежали старые театральные афиши — распечатки на простой бумаге, но от того не менее таинственные. Елена Николаевна, как всегда, сидела на своём месте — у окна, откуда виден двор и жасминовый куст под снегом — и перелистывала их с видом знатока, иногда комментируя: «Обрати внимание на шрифт», «А вот это — редкая постановка».
— Здравствуй, мам, — сказал Илья, чмокая её в щёку. — Вы что, опять раскопали что-то в Интернете? Или бабушка нашла клад?
— Почти клад, — улыбнулась Елена Николаевна. — Ты присядь, не стой столбом. Бабушка тебе такое расскажет — волосы дыбом встанут.
Илья скинул куртку, повесил её на вешалку в прихожей, достал из багажника сумку с продуктами и поставил на свободный стул. В сумке, среди творога, сметаны, кефира, пряников «Тульские» и банки чёрной икры, лежали две бутылки полынной настойки, которые он купил у той самой бабушки на Зареченском рынке. Анна Павловна при виде бутылок радостно ахнула и сразу же убрала их в шкафчик с лекарствами.
— Спасибо, внук! Теперь у меня на зиму запас. А то ноги совсем никуда — даже по квартире хожу, как старая кляча.
— Бабуль, ты у нас не кляча, а боевая лошадь, — улыбнулся Илья. — Ну, показывай свои афиши.
Он сел на табурет, и Анна Павловна торжественно пододвинула к нему стопку распечаток. Первая была самая старая — 1927 года, спектакль «Бесприданница» в Зареченском драматическом театре (тогда он назывался «Первый государственный театр имени Луначарского»). Вторая — 1938, «Ревизор», с уже знакомыми фамилиями: Хлестаков — Аркадий Крамов, Городничий — Михаил Свешников, Анна Андреевна — Зоя Дубровина. Те самые актёры из дома ветеранов сцены, которые умерли при загадочных обстоятельствах в прошлом году.
Илья взял афишу «Ревизора», поднёс к свету.
— И что в ней странного? — спросил он. — Обычная афиша, такие в каждом краеведческом музее есть.
— А то, — сказала бабушка, водя пальцем по строчке внизу, — что здесь мелким шрифтом напечатано: «Спектакль посвящается памяти графа Николая Петровича Шереметева, мецената и основателя театра». И тут же, в правом углу, рукописная пометка фиолетовыми чернилами: «Ключ под третьей кулисой». Смотри, вот, я увеличила под лупой.
Она протянула ему большую круглую лупу с ручкой из слоновой кости — ту самую, которая досталась ей от отца-историка. Илья приставил её к бумаге и действительно разглядел мелкие, почти невидимые глазу буквы, выведенные старинным, каллиграфическим почерком.
— Ключ? — переспросил он. — Ключ от чего?
— Вот этого никто не знает, — ответила Елена Николаевна, откладывая афишу. — Но старый актёр Леонид Семёнович Трубников, который сейчас живёт в доме ветеранов в Левково, — ты про него слышал в прошлый раз — утверждает, что «ключ» — это не настоящий ключ, а шифр, или, может быть, код. Якобы в театре, где они играли в тридцатые годы, существовала легенда о тайнике с документами и драгоценностями, оставленными графом Шереметевым. А ключом служила фраза, которую произносили актёры во время спектакля.
— И что за фраза?
— «Не по чину берёшь, братец», — процитировала Анна Павловна. — Это реплика Городничего из «Ревизора», четвёртое действие, сцена, где Хлестаков требует денег. Трубников вспомнил, что именно в тот вечер, когда они играли этот спектакль для ветеранов в 1975 году — был юбилейный концерт — кто-то из зрителей в антракте подошёл к актёрам и сказал эту фразу. И после этого из театральной гримёрной пропали старинные часы, которые хранились там как память о довоенных временах.
— Кто сказал — не помнит?
— Нет. Ему тогда было уже за шестьдесят, сейчас девяносто три, память подводит. Но он уверен, что это был кто-то из местных, кто знал легенду. И что после той кражи начались странные смерти. Первым ушёл из жизни Михаил Свешников — тот самый Городничий — через год после юбилея. Врачи сказали — инфаркт. Но Трубников говорит, что Свешников был здоров как бык.
Илья задумался. Он взял афишу, ещё раз посмотрел на пометку. Почерк был явно женский, с завитушками — вероятно, писала актриса или театральный критик.
— А эта афиша откуда у вас?
— Нашла на сайте музея, — сказала Анна Павловна. — Они выложили тысячу афиш, и вот эта — из личного архива Зои Ивановны Дубровиной. Её дочь, Татьяна Петровна, передала в музей после смерти матери. И никто не обратил внимания на пометку, потому что она очень мелкая. А я заметила, потому что у меня глаз намётан.
— Бабуль, ты гений, — искренне сказал Илья.
— Не гений, а архивариус, — поправила Анна Павловна, но покраснела от удовольствия.
В этот момент зазвонил телефон Ильи. Не служебный, а личный — старый кнопочный, который он возил с собой только для экстренных случаев. Номер был скрыт. Илья поднял бровь — обычно так не звонят друзья и коллеги. Он ответил:
— Ветров слушает.
— Илья Сергеевич? — раздался старческий, чуть дребезжащий, но внятный голос. В голосе слышалась одышка, но также и решимость человека, который долго собирался с духом. — Это Леонид Семёнович Трубников, из дома ветеранов сцены в Левково. Мне дал ваш телефон Татьяна Петровна, дочка Зои Ивановны. Она сказала, что вы следователь и что вы помогли ей с делом матери. Сказала, что вы можете помочь и мне.
— Чем помочь, Леонид Семёнович? — спросил Илья, уже понимая, что разговор будет долгим.
— У меня есть то, что ищут. Фотография, где видно, кто написал «Ключ под третьей кулисой» на той афише. Я её спрятал много лет назад, потому что боялся — тот человек был влиятельный. А теперь боюсь ещё больше. Они убили режиссёра Брянцева — это по телевизору показывали. Я знаю, что это не случайность. Приезжайте, я вам покажу. Только никому не говорите. Даже Татьяне Петровне.
Илья взглянул на бабушку и маму — обе сидели не дыша, понимая, что происходит нечто важное.
— Хорошо, Леонид Семёнович. Я приеду завтра утром. Вы будете в своей комнате?
— Буду. Я из неё не выхожу теперь, боюсь. С тех пор, как Брянцева убили. Адрес знаете?
— Дом ветеранов сцены в Левково. Я был там недавно по другому делу. Найду.
— Спасибо вам, Илья Сергеевич. Жду.
Гудки. Илья положил телефон на стол и выдохнул. Анна Павловна смотрела на него с тревогой.
— Что стряслось?
— Трубников звонил. Говорит, у него есть фотография, на которой видно, кто написал тот ключ на афише. И что он боится за свою жизнь — после убийства режиссёра.
— Какого режиссёра? — спросила Елена Николаевна.
— Вы не знаете? — удивился Илья. — В Москве убили главного режиссёра театра, в котором работали эти актёры. Всеволода Аркадьевича Брянцева. Нашли в его гримёрной с ножом в спине. И рядом с телом была точно такая же афиша «Ревизора» 1938 года, с пометкой «Ключ под третьей кулисой». В новостях вчера показывали.
Анна Павловна побледнела.
— Господи, — прошептала она. — Значит, это не совпадение. Кто-то охотится за тайной тех актёров. И убивает тех, кто может её раскрыть.
— Или тех, кто её знает, — добавила мама. — Трубников — последний из могикан. Если его убьют, тайна умрёт вместе с ним.
Илья встал, взял телефон, набрал Гену.
— Лейтенант, срочно. Узнай всё, что можешь, об убийстве режиссёра Брянцева в Москве. И проверь, нет ли связи между этим убийством и смертями актёров в доме ветеранов. Фамилии я тебе пришлю.