Саша Игин – Багровый счетовод (страница 1)
Саша Игин
Багровый счетовод
ЧАСТЬ 1: ТИШИНА ТОСНО (1967–1995)
ГЛАВА 1. МАЛЬЧИК, КОТОРЫЙ СЧИТАЛ
Тосно, военный городок «Сосновый Бор», 1987 год
Воздух в казарме пахнет сталью, гуталином для сапог и той особой, въедливой пустотой, которая бывает только в местах, где люди живут не для себя, а для приказа. Кирилл Белов, которому только что исполнилось семь лет, знает: в этом запахе нет ни одного лишнего атома. Он умеет раскладывать мир на составляющие, даже когда не понимает его смысла.
Он сидит на жесткой койке, поджав под себя ноги, и смотрит на руки. Нет, не на свои — на руки солдата, который зашёл поправить штору. Старшина Дорохов, грузный мужчина с шеей, напоминающей бетонный блок, поправляет выцветшую ткань, и Кирилл завороженно следит за движением его пальцев. Он не слышит, что говорит мать где-то на заднем плане. Он считает.
На левой руке Дорохова шесть пуговиц на обшлаге. Пять из них из матового латунного сплава, одна — замена, более блестящая, новая. На правой руке, там, где часы, — ремешок из чёрной кожи с шестью отверстиями. Дорохов пользуется третьим. Кирилл мысленно фиксирует это, помещает в ячейку памяти, которая никогда не переполняется. В его голове всё имеет свой номер, своё место, свой порядок.
— Кирилл, прекрати пялиться на людей, — голос матери звучит как скрип несмазанной петли. Она всегда говорит так, когда рядом отчим. Или когда его нет. По правде, она всегда говорит так. — Поздоровайся с товарищем старшиной.
Кирилл не поднимает головы. Он продолжает смотреть на пуговицы. Если сложить количество пуговиц на форме всех солдат, которые прошли мимо их двери за последний час, получится сорок три. Если прибавить к этому количеству шагов, которые сделал отчим (мать вечно поправляет себя, но Кирилл запомнил — отец, она сказала так однажды, когда думала, что он спит), поднимаясь по лестнице, то получится простое число.
Он любит простые числа. Они честные. Их нельзя поделить между людьми, как не делится ничья в этом доме.
— Он у нас застенчивый, — мать выдавливает улыбку. Кирилл слышит, как её голос поднимается на полтона выше обычного, когда она врёт. Он зафиксировал эту частоту месяц назад, после того как отчим впервые повысил голос. С тех пор она врет всё чаще.
Дорохов уходит. Дверь закрывается. Кирилл слышит звук — три щелчка механизма, пока язычок замка встает на место. Всегда три. Он проверил сто восемь раз.
— Ты меня позоришь, — мать опускается перед ним на корточки. Она старается говорить тихо, чтобы голос не просочился сквозь тонкие стены, но Кирилл видит её глаза. Они не совпадают с голосом. Он видит это всегда: несоответствие. Она говорит «я люблю тебя», а её зрачки расширены ровно на миллиметр больше, чем нужно для спокойного состояния. Она говорит «всё будет хорошо», а её пальцы сжимают подол юбки с такой силой, что костяшки белеют.
Он считает секунды, сколько она сможет продержаться в этой позе. Двадцать три. Она встаёт.
— Полковник Белов приедет к ужину. У тебя должна быть идеальная тарелка. Никаких ковыряний.
Кирилл кивает. Он знает этот ритуал. Полковник Белов, который стал его отчимом восемь месяцев, две недели и четыре дня назад, любит порядок. Но не тот порядок, который существует в голове Кирилла. Другой. Порядок, при котором всё выглядит так, как надо, даже если внутри всё сломано.
Он спускается с койки. Пол в комнате — крашеные доски. Кирилл пересчитывает их, когда идёт к окну. Семь широких, одна узкая у стены. Если наступить на седьмую, она скрипит. Он наступает на неё специально. Ему нравится предсказуемость. В мире, где всё движется по чужой воле, скрип этой доски — единственное, что не способен изменить даже полковник Белов.
На улице плац. Квадрат из утрамбованного гравия, расчерченный невидимыми линиями. Солдаты ходят строем. Кирилл смотрит на них, прижавшись лбом к холодному стеклу, и считает.
Двадцать два шага до разворота. Тридцать три — обратно. Он засекает время. Каждый солдат делает это за одинаковое количество секунд с погрешностью не более одной. Кто-то чуть быстрее, кто-то чуть медленнее, но ритм общий, механический, как у заведённых кукол.
Кирилл думает, что, наверное, они тоже считают. Внутри себя. Иначе как можно делать одно и то же снова и снова, не сходя с ума?
Впрочем, он знает, что сходят. Он видел мужчину в конце коридора, который каждое утро стоял лицом к стене и шептал цифры. Мать сказала, что у него «проблемы с нервами». Кирилл тогда спросил: «У него тоже слишком много цифр в голове?» Мать не ответила. Она посмотрела на него так, будто он сказал что-то неприличное, и велела больше никому не говорить про цифры.
С тех пор он не говорит. Но цифры не уходят.
***
В школе при гарнизоне всё было иначе. Там цифры не помогали. Там правили буквы.
Кирилл ненавидел буквы. Они были непредсказуемы. Цифра 7 всегда оставалась 7, где бы она ни стояла. Буква «А» могла звучать по-разному, могла прятаться внутри слов, менять обличье. Она была хамелеоном, а Кирилл не выносил хамелеонов.
— Белов, читай с доски.
Марья Ивановна, учительница с лицом, напоминающим кусок мела, тыкала указкой в предложение, написанное её аккуратным учительским почерком. Кирилл смотрел на строчку и видел не слова, а узор.
«Мама мыла раму».
Он видел тринадцать букв. Пять согласных в первом слове. Четыре — во втором. Если сложить все круглые элементы в буквах (о, а), получится шесть. Если посчитать количество пересечений линий в букве «м» — четыре.
Но прочитать это вслух он не мог.
Слова распадались. Он видел их структуру, видел, как буквы соединяются в невероятные, нелогичные комбинации, но звук не складывался. Когда он пытался произнести, из горла выходило что-то рваное, нестройное, как если бы оркестр играл каждый свою партию.
— Ма-ма… — начинал он, и это было похоже на «Мам-а». — Мы-ла… ра-му…
В классе смеялись. Он слышал смех, но не обижался. Он считал количество смешков. Семь. Три девочки и четыре мальчика. Он запомнил их имена, но не лица. Лица он путал. Ему было проще запомнить человека по количеству пуговиц на рубашке или по тому, как часто он моргает за минуту.
— Дислексия, — сказала Марья Ивановна матери после очередного родительского собрания. Кирилл сидел в коридоре на пластиковом стуле и смотрел на плитки пола. Сорок три целых, одна половинка у стены. Он слышал каждое слово сквозь тонкую дверь.
— Это не болезнь, Ирина Сергеевна, это особенность восприятия. Он видит мир иначе. Ему нужна специальная методика, возможно, репетитор. В нашей школе нет ресурсов.
Кирилл знал, что мать заплачет. Он отсчитал шесть секунд. На седьмой послышался всхлип.
— Полковник Белов не одобрит, — сказала мать. — Он считает, что мальчику нужна дисциплина, а не… поблажки.
Слово «поблажки» повисло в воздухе. Кирилл зафиксировал его. Он не знал, что оно значит, но запомнил количество букв — восемь. И звук — мягкий, почти скользкий, как масло на сковородке.
Он уже тогда понимал: он — проблема. Проблема, которую нужно решить. И полковник Белов, который привык решать проблемы быстро и эффективно, обязательно найдёт способ.
***
Вечером того же дня, когда Кирилл вернулся из школы с очередной двойкой по чтению, отчим ждал его в гостиной.
Полковник Игорь Белов был высоким мужчиной с квадратной челюстью и взглядом, который, казалось, измерял всё вокруг на пригодность. Он сидел в кресле, которое называл «моим», хотя в доме было три кресла, и держал в руках стопку ученических тетрадей. Кирилл узнал свою. На обложке он сам вывел своё имя, но буквы расползлись, как тараканы, когда их настигает свет.
— Подойди сюда.
Голос отчима не допускал возражений. Он был откалиброван на годы командования — ровно столько децибел, чтобы подчинённые подскакивали, но не могли обвинить в крике. Кирилл подошёл. Он считал шаги. Пять. От порога до кресла отчима — ровно пять шагов его маленькими ногами.
— Объясни мне, — полковник развернул тетрадь, показывая размазанные каракули, — что это.
Кирилл смотрел на свои попытки написать слово «солдат». Он старался. Он скопировал буквы из учебника, но они отказались подчиняться. Буква «С» у него получилась слишком круглой, похожей на ноль. «О» — сплюснутой. «Л» — слишком длинной. В итоге слово напоминало карту местности, на которой всё было искажено.
— Это… слово, — сказал Кирилл. — Я писал его.
— Я вижу, что ты писал. Но это невозможно прочитать. Ты понимаешь это?
Кирилл понимал. Он понимал это каждый день, когда учительница вызывала его к доске, каждый раз, когда одноклассники передавали друг другу его тетрадки с хихиканьем.
— Да, товарищ полковник.
— Не смей называть меня «товарищ полковник». Я твой отец.
Кирилл молчал. Он знал, что это неправда. Его настоящего отца он не помнил, но знал, что тот был не военным. Мать говорила, что он был «слабый». Кирилл не знал, что это значит в мире, где сильным считается тот, кто громче всех кричит.
— Марья Ивановна говорит, у тебя дислексия, — полковник произнёс это слово так, будто оно было названием инфекционного заболевания. — Это что, какая-то новая мода? В моё время не было никаких дислексий. Были лентяи и были старательные ученики.
Он встал. Кирилл инстинктивно сделал шаг назад. Он считал расстояние между ними — теперь оно увеличилось до двух шагов. Безопасных? Он не был уверен.