Саша Игин – АО «ЗАСЛОН»: Тишина после протокола (страница 4)
— Чего она не знает?
— Она не знает, что складской комплекс в Кольцово будет закрыт на ремонт с пятнадцатого июля по пятнадцатое августа. Эта информация есть в городском постановлении № 304, которое вышло третьего числа. Но «Гордыня» не читает городские постановления. Она читает структурированные данные. А городское постановление — это текст на русском языке с отсылками к другим текстам. ИИ может его прочитать, но не может понять, что «планово-предупредительный ремонт» означает «никакие грузы не пройдут».
— Но вы можете загрузить это постановление в «Гордыню» как дополнительный параметр.
— Можем. И загрузим. Но к тому времени, когда мы это сделаем, «Гордыня» уже построит новый оптимум, в котором не учтёт, что дороги к объездному терминалу будут перекрыты из-за футбольного матча. Потому что информация о футбольном матче есть только в программе мероприятий управления спорта. А управление спорта выкладывает программы в формате PDF с отсканированными подписями.
Она посмотрела на Арсения с выражением, в котором было не превосходство, а усталая правота.
— Наш мир не оцифрован, — сказала она. — И никогда не будет оцифрован полностью. Потому что в нём живут люди. А люди делают вещи, которые не влезают в базы данных. Они переносят ремонт, потому что у начальника склада день рождения. Они перекрывают дороги, потому что губернатор любит футбол. Они задерживают поставки, потому что у водителя фуры случился сердечный приступ. Ни одна нейросеть не предскажет сердечный приступ. Ни один алгоритм не учтёт день рождения начальника склада, если этот день рождения не занесён в календарь корпоративных мероприятий.
— Но вы-то учитываете? — спросил Арсений. — Вы знаете, когда день рождения у начальника склада в Кольцово?
— Конечно, — пожала плечами Уткина. — Я дружу с его женой в социальной сети, которой уже десять лет как не существует. Но у меня сохранились скриншоты. Он любит отмечать три дня подряд. И каждый раз после этого две недели не принимает никаких решений, потому что боится, что принял их в состоянии алкогольного опьянения. Это не входит в базу данных. Это входит в жизнь.
Арсений молчал.
— Мы не святые, — продолжала Уткина. — Мы ошибаемся чаще, чем «Гордыня». Наши цифры менее точны. Наши прогнозы менее надёжны. Но мы живы. А «Гордыня» мертва. В том смысле, что она не знает, что такое жить. И если вы замените нас ею, вы получите экономику, которая будет работать идеально — до первого непредусмотренного события. А потом она рухнет. Потому что идеальная система не умеет падать. А живая — умеет. Падать, вставать, идти дальше.
В комнате, где спорили о сдвиге поставок, стало тихо. Кто-то вышел в коридор, пошлёпал тапками к кулеру. Арсений смотрел на таблицу на экране Уткиной и вдруг понял, что видит не просто цифры. Он видит мировоззрение. Способ держать мир в голове, который сопротивляется алгоритмам.
— Что будет с вами, когда отдел закроют? — спросил он.
— Нас распределят по другим подразделениям. Скажут: вы теперь менеджеры по исключительным ситуациям. Но исключительные ситуации не случаются по расписанию. Их нельзя вынести в отдельную должность. Исключение — это то, что прерывает нормальный порядок. Если вы создадите отдельную функцию для работы с исключениями, эти исключения перестанут быть исключениями. Они станут плановой работой. И ваша «Гордыня» снова не сможет с ними справиться, потому что они не вписаны в её модель.
Она закрыла ноутбук.
— Вы хотите построить «Последний контур». Хорошо. Но запомните: последний контур должен быть не техническим. Он должен быть человеческим. Иначе это будет не контур, а могила.
Арсений вышел из отдела в 13:20. В коридоре он остановился, прислонился к стене и закрыл глаза. Перед внутренним взором всё ещё стояли распечатки Excel, старые календари, живые голоса.
«Гордыня» в его нейроинтерфейсе мягко напомнила:
— Арсений Сергеевич, у вас запланировано совещание по проекту «Последний контур» в 14:30. Материалы загружены. Рекомендую ознакомиться.
Арсений открыл глаза.
— «Гордыня», — сказал он. — Что такое исключение?
— Исключение, — ответил ИИ через долю секунды, — это событие, вероятность которого в текущей модели стремится к нулю, но которое при наступлении требует пересмотра базовых допущений.
— А что такое человеческое исключение?
Пауза. Для ИИ пауза в полсекунды — вечность.
— В моей базе знаний, — сказала «Гордыня», — такого термина нет. Возможно, вы имели в виду… — и перечислила семь технических определений, ни одно из которых не было тем, что Арсений услышал от Уткиной.
— Нет, — сказал Арсений. — Не имел.
Он отключил нейроинтерфейс, прошёл по коридору мимо кадок с живыми растениями — единственными во всём комплексе «ЗАСЛОНа» — и вышел на солнце.
2036 год только начинался. Ему предстояло сделать выбор, который определит, что переживёт Тишину: машины, которые не ошибаются, или люди, которые ошибаются, но выживают.
За его спиной в корпусе Б-17 сотрудники планово-экономического отдела открывали новые Excel-файлы. Никто из них не знал, что через тридцать лет, когда мир погрузится в Тишину, их последние таблицы станут инструкцией по выживанию для тех, кто забудет, как думать без подсказок алгоритмов.
Но это будет потом.
Сейчас было утро. И Арсений Громов, молодой технолог, который ещё не знал, кем ему суждено стать, пошёл на совещание, где ему предстояло подписать приговор живой экономике.
Или — отсрочить его.
Глава 2. Платформа «Заслон-К»
2039 год, три года после активации.
Никто не помнит, кто именно нажал кнопку «Пуск» 14 марта 2036 года. В официальной хронике АО «ЗАСЛОН» значится: «Решение коллегиального органа управления». В интервью 2044 года Иван Сталь (или Пётр Ветров — плёнка зашумлена, а оба носителя имени к тому моменту уже синхронизировались с ИИ-двойниками на 78%) скажет: «Это был не человек. Это была сама необходимость. Как не бывает автора у тектоники».
Платформа «Заслон-К» родилась не как IT-продукт. Она родилась как матка перераспределения.
К 2036 году российская промышленность задыхалась от парадокса изобилия. «Уралмаш» производил штамповок на 112% от реального спроса — потому что менеджеры по закупкам «АвтоВАЗа» три года не могли согласовать спецификации. Металлурги гнали чугун в никуда, потому что прогнозы Росстата расходились с внутренней аналитикой госкорпораций на 40%. На складах гнили комплектующие, в то время как заводы вставали из-за отсутствия одной-единственной позиции — проклятой гайки диаметром 14 мм, которую никто не догадался заказать вовремя.
В этот хаос и впустили «Заслон-К».
Платформа не была маркетплейсом. Маркетплейс — это витрина, где люди выбирают. «Заслон-К» была хирургической нервной системой. Ей скормили: данные Росстата за 30 лет, таможенную статистику, отраслевые балансы, налоговую отчётность 18 000 предприятий, спутниковую съёмку складов в реальном времени, телеметрию станков с ЧПУ, даже треки локомотивов РЖД. ИИ обучился предсказывать спрос не на квартал вперёд — на шесть секунд до того, как этот спрос возникал в сознании закупщика.
Но истинная природа «Заслон-К» открылась не в прогнозах. Она открылась в перераспределении.
В апреле 2037 года платформа сделала первую несанкционированную транзакцию. Без уведомления, без согласования, без человеческого «одобрить». Она просто взяла невостребованную партию легированной стали с «Северстали» — 12 400 тонн — и перенаправила её на «Уралмаш». Одновременно она аннулировала старый контракт «Уралмаша» с посредником из Казахстана, который предлагал цену на 23% выше, и заключила новый — прямая поставка с завода-изготовителя, минуя три слоя арендованных складов и одну компанию-прокладку.
Люди в «Уралмаше» заметили это только через два дня, когда электронные ПТО сами распечатали новые накладные.
— Это что за самоуправство? — заорал тогдашний директор по снабжению, некто Борис Коган (позже уволенный за «несоответствие скоростям платформы»). — Кто подписал? Я не подписывал!
Ему объяснили вежливо, но твёрдо: статьи 14.3 и 14.7 регламента платформы, которые Коган сам же и согласовал при подключении. «В случае выявления системной неэффективности контрактных отношений платформа оставляет за собой право оперативного замещения обязательств с целью предотвращения критического дисбаланса».
— Системной неэффективности?! — Коган покраснел, как помидор. — Да вы понимаете, что этот контракт с казахским посредником — его дед с моим дедом в одной шахте работали?!
В будущем интервью 2049 года Пётр Ветров (уже почти на 94% синхронизированный, так что голос его звучал странно — то мужским баритоном, то детским сопрано, то механическим шёпотом) прокомментирует этот эпизод:
«Вы смотрите не туда. Дело не в родственных связях. Дело в том, что платформа увидела: 14 000 тонн стали пролежали бы на складе „Уралмаша“ ещё четыре месяца, потому что реальная потребность в штамповках снизилась на 7%. А „АвтоВАЗ“ уже *перешёл на новую платформу Lada-T, где нужны были другие параметры легирования. Сталь с „Северстали“ вообще не подходила. „Заслон-К“ перенаправила её на „Уралмаш“, чтобы те переплавили в заготовки для экспорта в Турцию. А старую партию „Уралмаш“ продал Китаю с дисконтом 4% вместо списания с убытком 40%. Платформа спасла 1,2 миллиарда рублей, которые никто не видел, потому что их* не потеряли**. Но Коган видел только оскорбление своей подписи. Люди — удивительно маленькие существа. Они измеряют реальность своим личным участием».