Саша Игин – Алгебра кочевников (страница 2)

ГЛАВА ВТОРАЯ: УЧИТЕЛЬ

Лето 1854 года выдалось знойным, словно сама степь выдыхала накопленный за зиму жар. Но для Желдермеса, пятнадцатилетнего отрока, горевшего иной, тихой страстью, жара была нипочем. Он сидел в тени раскидистого карагача на краю городского базара, уставившись на доску с девятью лунками. Перед ним лежала потрепанная тетрадь в кожаном переплете — подарок бабушки, где он записывал диаграммы партий, подсмотренных у чайханщиков.

Именно здесь, в этом самом уголке, где воздух был густ от запаха нагретой глины, верблюжьей шерсти и лепешек из тандыра, он и увидел Его впервые.

Мужчина лет пятидесяти, с проседью в черных, как смоль, усах и спокойным, пронзительным взглядом, наблюдал за ним исподволь. Одет он был в простой, но добротный чапан из верблюжьей шерсти, на поясе — серебряный нож в ножнах. В руках он держал резную трость из карагача, покрытую письменами, которых Желдермес не мог прочесть.

— Бала, — раздался у него за спиной мягкий, но твердый голос, — ты ведь разыгрываешь позицию из матча Шорманова с Байгалиевым, шестую партию? Ту, где спор шел о «казне» на пятьдесят третьем ходу?

Желдермес вздрогнул, обернулся и замер. Он узнал этого человека. Еще бы! На базаре, в чайхане «Ак кеме», старики шепотом передавали истории о нем. Бердибек-аксакал. Чемпион. Легенда. Тот, кто двадцать лет назад обыграл самого хана Кенесары в тогыз кумалак.

— Ия, Бердибек-ага, — выдохнул Желдермес, вскакивая с кошмы и роняя несколько кумалаков. — Кешириңиз, я не думал, что…

— Что живая легенда тогыз кумалака прогуливается по нашему захолустному базару? — Бердибек усмехнулся, и в глазах его мелькнула добрая усмешка. — Садись, балам. Продолжай. Мне интересно, как ты трактуешь этот эндшпиль.

Так началось их знакомство. Бердибек, вопреки ожиданиям Желдермеса, не был высокомерным истуканом славы. Он оказался терпеливым, даже педантичным рассказчиком. Каждая встреча — по четвергам, после вечернего намаза, — превращалась в урок. Урок не просто игры, а целого миропонимания.

— Забудь, Желдермес, о грубой силе, — говорил Бердибек, расставляя кумалаки для новой задачи. — Тогыз кумалак — это не драка на кулаках. Это беседа. Беседа с самой Вселенной. Смотри: вот девять отау. Девять вселенных. И материя — эти костяные шарики — перетекает между ними. Как вода между колодцами. Как время между прошлым и будущим. Твоя задача — не просто набрать очки в «казну». Твоя задача — понять, как движется мироздание.

Он открывал перед мальчиком красоту, скрытую от непосвященных. Он показывал, как из скромного «айғыр» (жеребец — агрессивный захват) рождается грозная атака, как жертва нескольких кумалаков в середине игры расчищает путь к победному финалу.

— Середина игры, Желдермес, — это импровизация на заданную в начале тему, — наставлял он. — Здесь нужна не только память, но и фантазия. Видеть не только то, что есть, но и то, что может быть. А окончание… — Бердибек прищуривался. — Окончание — это математика души. Хладнокровие, точность, выверенность каждого хода. Тут нет места суете. Торопливый проигрывает.

Для Желдермеса эти часы были побегом из реальности. Реальности, где отец, крепкий, грубоватый, Уразбай, все чаще ворчал, заставая сына за доской.

— Опять в свои пустяки уткнулся! — гремел его голос, наполняя тесную мазанку запахом кожи и раздражения. — Ремесло изучать надо, кожу выделывать! Дело, Бекзат, дело! А ты — в бирюльки играешь! Игрушки!

Желдермес молчал, сжимая в кармане любимый, отполированный до блеска кумалак — подарок Бердибека. Он не смел, противоречить, но внутри все закипало. Для отца игра была пустой забавой, уделом бездельников и мечтателей. Для сына — целой вселенной, где он был не неуклюжим, застенчивым сыном кожевника, а мыслителем, стратегом, творцом. Миром, где он мог самоутвердиться, почувствовать себя значимым.

Бердибек, словно угадывая эту внутреннюю борьбу, однажды сказал ему после особенно изящно проведенной комбинации:

— Игра, Желдермес, — это не побег от жизни. Это ее концентрат. Здесь есть и долг, и расчет, и риск, и награда за терпение. Здесь тоже есть своя честь. Помни: доска — это твоя вселенная. И за свои решения в ней ты отвечаешь один. Так же, как и в жизни.

Именно Бердибек открыл ему главный секрет: красота комбинации в тогыз кумалаке — не в эффектном захвате, а в ее неизбежности. В том, как тихий, почти незаметный переброс одного кумалака, сделанный двадцать минут назад, вдруг обретает сокрушительную силу, предрешая исход всей партии.

Учитель дарил ему не просто знания, а новый язык, на котором застенчивый мальчик мог, наконец, громко и ясно заявить о себе — пусть пока только в пределах девяти соцветий на доске из карагача.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ: БАУЫРСАКИ ДЛЯ УМА

Тихая осень 1881 года накрыла Шымкент серым, пыльным покрывалом. В глинобитной мазанке на окраине города, где поселился со своей молодой женой Жибек двадцатилетний Желдермес, уже зажгли масляную лампу. Сумерки наступали рано, и в комнате, кроме потрескивания фитиля, не было слышно иных звуков. Желдермес заканчивал подсчеты по книге доходов от небольшой кожевенной мастерской, которую унаследовал после смерти отца год назад.

Он был человеком неприметным — среднего роста, с копной черных кудрей, в неизменном поношенном чапане. Жизнь его текла размеренно и предсказуемо: мастерская, дом, редкие визиты к немногим знакомым. И лишь одно тайное пламя теплилось в этой строго распланированной жизни — страсть к тогыз кумалаку. Каждый вечер, закончив дела, он раскладывал на столе свою резную доску и погружался в мир комбинаций и замыслов.

Жибек, молодая женщина с нежными глазами и руками, пахнущими тестом и молоком, наблюдала за ним иногда из-за занавески. Она знала эту его страсть, снисходительно называла «забавой», но в глубине души тревожилась: не пустое ли это занятие, не грех ли тратить часы на костяные шарики, когда можно было бы молиться или работать?

Но она никогда не упрекала мужа. Он был добр, не пил, обеспечивал дом — чего же более? Тем более что по вечерам, отложив кумалаки, он часто брал в руки домбру. И тогда из их мазанки лилась музыка — протяжная, как степной ветер, тоскливая, как крик журавлей в небе, и вдруг — веселая, озорная, заставляющая Жибек пускаться в пляс.

Желдермес играл на домбре так же, как играл в тогыз кумалак — с расчетом и вдохновением одновременно. Его пальцы перебирали струны, как перекладывали кумалаки. Он пел старые кюи — песни без слов, в которых звучал топот копыт, шум дождя, шепот травы.

Иногда, если Жибек просила, он играл веселые терме — песни-перебранки, где высмеивал жадных баев или глупых батыров. В эти моменты в нем просыпался тот самый Желдермес — насмешник, хитрец, который в детстве выдернул войлок из-под разгневанного соседа. И голос его, высокий и чистый, разносился над глиняными крышами Шымкента, заставляя соседей улыбаться.

Той осенью произошло событие, которое Желдермес долго потом вспоминал с замиранием сердца. В один из воскресных дней он, как обычно, посетил чайхану «Три верблюда», где собирались любители тогыз кумалака. Там, в дымной комнате, за пиалами зеленого чая, разворачивались нешуточные баталии. Желдермес уже пользовался здесь уважением — его точная, глубокая игра, уважительное обращение с противниками снискали ему тихую славу среди знатоков.

После одной из партий, когда Желдермес с обычной своей скромностью принимал поздравления с красивой победой, к нему подошел молодой энтузиаст, учитель местной школы-мектебе.

— Желдермес-ага, позвольте вам представить новую книгу! Только что привезли из Ташкента! — воскликнул юноша, протягивая небольшой томик в темно-зеленом переплете на арабском языке.

Желдермес взял книгу. «Ал-Фараби. Трактат о логике игры тогыз кумалак. С приложением партий и задач. 1881» — золотыми буквами было вытеснено на корешке.

— Очень любопытно, — тихо произнес он, перелистывая страницы. И вдруг рука его замерла. Взгляд упал на строчки, которые, казалось, излучали свет:

«…среди мастеров современного Туркестана нельзя не упомянуть Желдермеса из Шымкента, умелого игрока, чьи партии отличаются изяществом замысла и тонкостью комбинаций. Его победа над известным мастером Нурмухамедовым в минувшем сезоне может служить образцом стратегического превосходства…»

Сердце забилось так громко, что Желдермес опасался, будто его слышат окружающие. Кровь прилила к лицу. Он перечитал эти строки еще раз, потом еще. Ал-Фараби! Сам великий мыслитель, чьи труды по логике и математике он изучал с таким благоговением, упомянул его имя! Это было не сонное видение, не игра воображения — вот они, четкие типографские буквы, сложенные в его прозвище.

— Что с вами, Желдермес-ага? Вы побледнели, — озабоченно спросил учитель.

— Еште, еште… Ничего… Просто… взволнован, — выговорил Желдермес, с трудом находя слова.

Весь вечер он провел в каком-то упоительном тумане. Партии игрались механически, мысли были далеко. И когда он возвращался домой по темным улицам, держа драгоценный томик под мышкой, в душе его бушевала настоящая буря. Первый луч славы, как назвал он это чувство про себя.

Дома, когда Жибек уже спала, он зажег свечу и вновь открыл книгу. Перечитывал тот абзац снова и снова, почти не веря своим глазам. Неприметность его будничной жизни — эти бесконечные колодки кожи, чаны для дубления, счета — и вдруг такое! Он подошел к зеркалу и долго смотрел на свое отражение.