Саша Фишер – Звезда заводской многотиражки (страница 4)

Ага. А вот, собственно, и хозяин голоса. Молодой парень с не очень опрятной гривой, закрывающей шею. Рубаха в каких-то ярких узорах и расклешенные брюки, как будто он сам их сшил из двух других пар брюк. Поверх этого – белый халат. Рукава закатаны до локтя. В одной руке плоская коробка размером с альбомный лист. А другой он колдует над лицом лежащего на столе тела старушки. Гримирует он ее, что ли?

В зубах зажата дымящаяся беломорина.

– Прошу прощения… – тихо сказал я и кашлянул.

На несколько секунд парень замер каменной статуей. Потом медленно, очень медленно разогнулся и повернул голову ко мне.

– А-а-а-а-а-а! – заорал он. И не сказать чтобы я его осуждал за такую реакцию. Плоская коробка выпала из его руки и грохнулась на кафельный пол.

– Тихо, тихо, – снова заговорил я. – Я не кусаюсь!

«Я бы вот так не разбрасывался обещаниями, кстати, – ехидно заметил внутренний голос. – Ты же не можешь быть стопроцентно уверен, что ты не зомби».

– Уф… – Парень схватился сначала за сердце, потом за задницу. – Ну нельзя же вот так врываться… Я чуть в штаны не наложил…

– Не наложил? – усмехнулся я.

– Вроде нет. – Мой собеседник криво улыбнулся. Над его верхней губой были дурацкие усишки. И целиком весь он выглядел так, будто подражает кому-то из «Битлз». – Подожди… Ты семьсот тридцать четвертый, да?

– Э-э-э… Если ты про бирку на руке, то да, – сказал я.

– Вот дубина, я же забыл тебя в холодильник поставить! – Парень хлопнул себя ладошкой по лбу. – Ой, что я несу, ты же ожил… А если бы я тебя в холодильник сунул, то ты бы там и замерз насмерть. А-а-а! Мне же никто не поверит… Хотя как не поверит, вот же он ты?

– Да не нервничай ты так, – сказал я и шагнул вперед. – Это морг какой больницы?

– Вторая городская. – Парень присел рядом с грохнувшейся на пол коробкой. – Вот дубина, грим расколотил… Надежда Павловна мне завтра все волосы повыдирает. Она его по блату достала…

Он бережно поднял расколовшуюся на две части коробку с пола. Да, точно, театральный грим. У него пальцы даже до сих пор измазаны. Указательный в красном, а на среднем – светло-голубой. Устраивал старушке посмертный макияж, что ли?

– А зачем грим? – спросил я.

– Что значит «зачем»? – Мой собеседник выпучил глаза. – Чтобы вид был приличный. Похожий на себя при жизни. Или даже лучше. Они, знаешь ли, всякими к нам приезжают. И с перекошенными рожами, рот раззявлен, глаза открыты. Трупные пятна, опять же. А им скоро на выход. Думаешь, им было бы приятно лежать перед всеми таким некрасивым? Вот я и занимаюсь… Коробку вот из-за тебя разбил. Может, заклеить как-нибудь можно? Знаешь как удобно с этим гримом? Где новую-то взять?

– Да заказать на «Озоне», делов-то, – сказал я. Парень похлопал глазами, на лице его отразилось полное и абсолютное непонимание. Но он тут же овладел собой, рассмеялся, махнул рукой жестом: «Ну да, точно, как я сразу не догадался!»

– Кстати, а как тебя зовут? – спросил он. – Тебя без документов привезли, так что ты пока только под номером проходишь. Но не называть же тебя семьсот тридцать четвертым.

– Жан, – ответил я.

– Серьезно? Жан? Прямо так в паспорте и записано? – И такой неподдельный восторг в голосе.

– Ну да, Жан Михайлович Колокольников. – Я утвердительно кивнул.

– Шутник был твой папаня, – криво усмехнулся он. – Мне бы такого… А я Веник. Ну, в смысле, Вениамин.

– Очень приятно. – Я вежливо кивнул, но руку протягивать не стал. Во-первых, его пальцы до сих пор были в гриме. А во-вторых, он трогал труп без перчаток! Чтобы не обдумывать эту мысль долго, я спросил: – Вторая городская – это же рядом с площадью Труда.

– Не. – Он помотал не очень чистыми патлами. Разве им не полагается носить головные уборы? С другой стороны, курить им тоже, должно быть, запрещено… Н-да. Привозят, значит, бабушку в гробу хоронить, а от нее табачищем и алкоголем разит. Будто она перед похоронами решила оторваться по полной. – Это на Куйбышева, за Дунькиной рощей. Рядом с площадью Труда – третья.

– Понятно, – кивнул я. Кажется, с тем же выражением лица, что и этот парень минуту назад. Когда ничего не понял, но не хочется это показывать. Куйбышева? Дунькина роща? Это где вообще? В пригороде? Или вообще не в Новокиневске?

– Слушай, а как ты вообще выжил? – вдруг спохватился Веник. – Ты же с восьмого этажа упал!

– С какого еще этажа? – Я потер лоб. – Я же на шинном заводе разбился!

– Да нет! Воха с Юрилой тебя из Новых Черемушек привезли, завод вообще в другой стороне! – Веник схватил грязноватое вафельное полотенце и принялся оттирать пальцы от грима. – Я тебя зарегистрировал, но мне сказали поставить как есть в холодильник, утром милиция с экспертом придет… Расследование и все такое. А я почему не довез? – На его лице отразилась мучительная работа мысли. Потом глаза засветились пониманием. – А! Я понял! Потом телефон в регистратуре зазвонил, я побежал брать трубку, а потом забыл. Уф… Но на самом деле хорошо, что так получилось! Ты вообще… это… как себя чувствуешь? Ты же закоченевший был уже!

– Нормально. – Я снова помахал руками, покрутил головой. Потоптался на месте. Подпрыгнул. – Даже, можно сказать, хорошо.

Я прошелся из стороны в сторону, стараясь не смотреть на бабульку на гранитной плите стола. Было как-то… неуютно, что ли. На похоронах мне случалось бывать, а вот чтобы трупы так просто рядом лежали, а мы весело болтали о своих делах – как-то не было. Новый опыт.

– Я вроде недавно читал новость про ожившего покойника где-то в Нижнем Новгороде, что ли, – задумчиво сказал я. И снова Веник странно захлопал глазами, словно хотел о чем-то спросить, но не стал. – А ты давно уже работаешь здесь?

– Восемь лет, – с гордостью заявил он, выпрямив спину. – Но пока ни разу не оживали. Ты первый. Поэтому я и говорю, что никто мне не поверит…

– Ты же не собираешься меня по этому поводу… того? – Я многозначительно чиркнул по горлу большим пальцем.

– Да ты чего? – дернулся Веник. – Ой, слушай, ты же, наверное, сам офигел… Закуришь?

Он схватил квадратную пачку «Беломора», которая лежала на столе рядом с трупом бабульки, и протянул мне.

– Да я бы лучше домой поехал, – сказал я немного смущенно. – Я нормально себя чувствую. Видишь, даже прыгать могу!

– Ты это брось! – строго сказал он. – Какое еще «домой»? А вдруг ты окочуришься по дороге? Мало ли какие у тебя внутренние повреждения! Да и автобусы не ходят. Ты далеко живешь?

– В Новокиневской Чайке, – сказал я. – Не ближний свет, конечно, но можно такси вызвать. Ой, меня же без вещей привезли. Вызовешь мне тачку?

– У меня рубль с копейками до зарплаты остался, – замялся он. – Слушай, а давай ты тут переночуешь? А утром Надежда Павловна придет, пусть она и решает, можно тебе домой или нет.

– А туалет у вас тут имеется? – спросил я.

– Дверь напротив, – махнул рукой Веник.

Я вышел, преодолев некоторую брезгливость, взялся за металлическую ручку. Да уж, похоже, сантехнику тут со времен царя Гороха не меняли. Сливной бачок под потолком, чтобы смыть, надо дернуть за свисающую с него цепочку. Труба покрашена коричневой краской, как и плитка на полу. В явно самодельном фанерном ящичке, прибитом к двери двумя гвоздями, порванная на аккуратные квадраты газета. Газета, Карл! Кто вообще в наше время подтирается газетой?! В какую больницу меня привезли? Туалетная бумага сейчас даже в бесплатных сортирах на улице есть!

Хорошо, что я только отлить… Не хотелось бы совать в нежные места газетную бумагу с типографской краской…

Несколько секунд я помедлил, прежде чем дернуть за цепочку. Потом все же справился с собой, мысленно добавив к списку гигиенических процедур, которые я сделаю сразу же, как вернусь домой, помыть руки с «Доместосом». Кожа слезет, да и хрен с ней. Подошел к раковине, открутил барашек. Кран чихнул, выплюнул порцию холодной воды, потом полилась нормальная струя. Я сунул под нее пальцы. Бр-р-р. Холодно-то как! Тут и так-то не жарко, еще и вода ледяная!

И мыло хозяйственное.

Хотя я где-то читал, что оно вроде как с обеззараживанием справляется чуть ли не лучше, чем всякие там бактерицидные. Я принялся намыливать руки.

А потом поднял голову и встретился взглядом со своим отражением.

И заорал.

Глава третья. Доброе утро, товарищи…

Это кто вообще?! Первым делом я подумал, что это не зеркало, а стеклянное окно, за каким-то хреном установленное над раковиной в туалете морга. Из которого на меня ошалевшим взглядом смотрит незнакомый парень годов, может, двадцати или чуть больше. С внешностью типичного героя советских плакатов. Ну, если не считать некоторой растрепанности светлокудрой шевелюры и комка запекшейся крови на правом виске.

– У тебя там все хорошо? – Веник тревожно побарабанил в дверь. – Помощь не нужна?

– Нормально все, – автоматически ответил я. Помахал отражению рукой. Парень за зеркалом повторил маневр. Я осторожно приблизил руку к зеркалу. Провел полосу, перечеркивая мутные разводы. Похлопал глазами.

Хотел бы я о чем-нибудь подумать, но голова стала похожа на воздушный шар. Пустая и гулкая.

– Ты кто? – прошептал я одними губами. Чтобы Веник меня не услышал и не решил, что я кукушечкой поехал. Что в моей ситуации, в общем-то, вполне логично. Я крепко зажмурился. Сосчитал мысленно до десяти, потом снова открыл глаза. Герой социалистического строительства все еще был за зеркалом. А меня не было.