Саша Фишер – Звезда заводской многотиражки (страница 2)

– Столько места зря пропадает, жалко, – сказал Сережа, расчехляя свою камеру. Я поежился. После жарко прогретой будки КПП ноябрьский воздух уже не казался таким уж теплым. Ну, то есть для ноября было тепло, конечно… – Могли бы, что ли, общественное пространство тут открыть. Или торговый центр хотя бы.

– Для новомодного лофта дореволюционные постройки нужны. Краснокирпичные и с фигурными окнами, вроде спичечной фабрики или того же пакгауза на набережной Киневы, – я хмыкнул, осматривая покрытый трещинами асфальт, посеревшую облицовочную плитку длинного административного корпуса, обвалившуюся галерею, ведущую к бетонной махине одного из цехов… – А тут голимый совок. Скучные коробки, как их ни закрашивай.

– Не скажите, Жан Михайлович. – Сережа несколько раз щелкнул фотоаппаратом, пристреливаясь. – Это как раз и может быть фишкой. Кстати, а почему его забросили? У меня дед здесь работал, судя по его рассказам, все было хорошо. Профилактории какие-то были. Лыжная база, Дворец культуры. Куда это все сейчас делось?

– Сережа, ну что ты как ребенок, ей-богу? – Я задрал голову и приложил ладонь ко лбу. Все-таки вблизи эти цеха производили впечатление, что и говорить. Внутри, наверное, парочка гинденбургов легко разместятся, и еще место останется. – Это же при Советском Союзе было. Тогда у всех было все хорошо. И профилактории, и профсоюзные путевки на море, и прочие семью семь удовольствий.

– Если все было хорошо, то почему развалилось? – Сережа опустился на четвереньки, чтобы снять крупным планом валяющийся на россыпи стеклянных осколков здоровенный болт.

– Я журналист, а не политолог, – буркнул я и торопливо пошагал вдоль бетонной стены. Под ногами хрустела то бетонная крошка, то битое стекло, то сухие стебли травы. Разруха была прямо-таки образцовая, в каждом предмете, в каждой постройке. Растворена в воздухе, размахана ржавчиной по металлическим арматурам, грязными разводами по бетону, расползалась трещинами на асфальте.

А вот и проходная с внутренней стороны. Стекол уже давно нет, вместо них – изрисованная уродскими граффити фанера. И сразу за ней – круглая площадь. Когда-то куча мусора посреди нее была клумбой. А у статуи героического рабочего в середине когда-то были обе руки.

– Шинный завод старший Мельников приватизировал, – сказал я. – Еще в самом начале, когда Союз начал рушиться. Потом выяснилось, что для управления производством его бычье совершенно непригодно, и он продал его москвичам. В две тысячи четвертом завод снова запустили и даже частично модернизировали. Ты уже должен был застать, нет?

– Мне было восемь лет, я не сильно интересовался, – сказал Сережа, подбираясь поближе к статуе. – Но вроде что-то помню. Дед уже тогда был на пенсии, но радовался, что завод снова ожил. А потом что?

– А черт его знает… – Я натянул капюшон. С неба начало сыпаться что-то среднее между дождем и снегом. – Сначала там авария случилась с пожаром, потом убили одного из совладельцев, потом раскрыли чуть ли не наркокартель на базе местной поликлиники. Потом вскрылся еще какой-то криминал… В общем, какая работа в таких условиях? Так что всех опять пнули в бессрочный отпуск, производство остановили. И так уже лет десять.

– И что, реально кто-то до сих пор считает, что он в отпуске? – Сережа уставился на меня немигающим взглядом. Глазищи эти его незамутненно-детские. Хвостик на макушке. В ухе серьга с какой-то висюлькой. На шее видно край татухи. Если бы я так выглядел в его возрасте, я бы даже до соседнего квартала бы не дошел. Ой, да фигли я? Другое время, другая мода…

– Пара сотен сотрудников в штате числится, да, – я кивнул. – Пойдем в цех заглянем. В тот, где пожар был…

– Слушайте, а вы не думали ютуб-канал вести, а? – В прозрачных глазах Сережи засветился неподдельный энтузиазм. – Вы же столько всего про город знаете, да еще и внешность у вас фактурная… С монетизацией, конечно, сейчас непросто, но можно бусти завести, да и на донаты народ не скупится. Внешность у вас такая фактурная, только стрижку я бы подправил чуток…

– Снимай давай лучше. – Я ускорил шаг. В самое яблочко бьет, филин простодушный. Даже фотограф, вдвое меня моложе, и тот больше думает о моем будущем, чем я сам. Ютуб-канал завести, надо же… Это что-то на молодежном, куда мне?

Хотя не такой уж я дремучий ретроград, каким пытаюсь прикидываться, что уж. Ноут современный, в онлайн-игры играю, да и ютуб за завтраком-ужином поглядываю. Обзоры всякие, стримы. Внешность фактурная? Я всю жизнь работал в газете, перед камерой держаться не умею. Да и что рассказывать в камеру-то? Про то, как я раскрутил дело развесистого треста Мельникова-младшего, а потом, когда его уже повязали, меня его быки по городу гоняли, чтобы научить не совать свой длинный нос в чужие дела? Или про то, как я пробрался под видом пациента в психушку, чтобы репортаж написать? Или…

Сережа продолжал говорить. Сыпал терминами на современном, размахивал руками, рисуя радужные перспективы. Еще пара минут, и он начнет писать бизнес-план осколком кирпича на темно-сером бетоне. Захотелось выматериться. Сдержался. Он и правда хороший парень, просто время неудачное. Вот сдам материал, вернусь домой, выдохну. Обдумаю все как следует.

– Я даже сначала не поверил, что Лео вас уволил, – сказал Сережа. – Как так-то? Вы же всегда были таким… незыблемым, что ли.

– Ага, – я горько усмехнулся. – По земле еще динозавры бегали, а я уже в газете работал.

– А почему вы не стали главным редактором? – Вопрос Сережи отразился от бетонных стен цеха и посыпался битым стеклом прямо мне в душу.

«Журналистом? И какую карьеру ты сделаешь?» – спросила мама, когда мне было шестнадцать.

«Смотри, тут вакансия выпускающего редактора, может, позвонишь?» – спросила жена, когда мне было тридцать.

«В сорок лет уже неприлично бегать по заданиям, как студент!» – сказала бывшая жена, когда мне было сорок.

«Вы уволены!» – сказал Лео вчера. Когда мне пятьдесят.

– Смотри, какая конструкция! – Я зашагал в сторону ломаного клубка из ржавых арматурин. – О, тут есть лестница. Как думаешь, сверху хорошие кадры получатся?

– Ржавое все. – Гладкий лоб Сережи покрылся складками, обозначающими мыслительный процесс. – Давайте я дрона расчехлю. Видос должен отличным получиться.

– На фига нам видос, мы же газета? – спросил я.

– Так для канала в телеге же. – Сережа раскинул свои длинные руки в стороны. – Наши читатели очень любят бэкстейджи.

Канал в телеге. Фидбэк из соцсетей. Рассылка в мессенджерах.

Р-р-р-р-р-р… Я снова почувствовал себя стариком, который ловит блох в свитере. Черт возьми, когда, вот когда мир успел так измениться? Я пришел в «Молодежную правду» сразу после универа и работал в ней без малого тридцать лет. С небольшим перерывом в девяносто шестом, когда пытался затеять свой бизнес. Я всегда был газетчиком, всегда в гуще событий, всегда держал руку на пульсе! Был всеми руками за, когда у газеты появилась электронная версия. А сейчас… Сейчас вдруг осознал, что безнадежно отстал. Редакция изменилась, ее заполнили новые лица, вертлявые девицы с разноцветными волосами, парни в дредах, пыхающие вейпами. Медиапространство. Инфополе. Целевая аудитория…

– Хочу сам посмотреть, – сказал я и направился к ржавой лестнице.

– Может, не надо, Жан Михайлович? – Голос Сережи звучал испуганно. – Там такое все хлипкое… Давайте лучше дроном, а?

«Да пошел ты в жопу!» – подумал я. Я был единственным во всей редакции, кого называли на «вы». Мамонт, мля. Мастодонт. Ходячее живое ископаемое.

Я взялся за покрытую ржавой слизью ступеньку. Пальцам сразу стало холодно. Да и пофиг. Не холодно же мне было сидеть в засаде за гаражами зимней ночью. Не испугался же я перестрелки на «Сковородке», когда надо было досмотреть до конца разборку между «мельницей» и «сухачами». И сатанистов придурочных не испугался на кладбище. Выследил, когда менты руки умыли уже, чтобы найти, кто это собачек похищает.

Я начал подниматься. Ботинки скользили. Надо было зимние кроссовки надеть, пофиг, что снега до сих пор нет.

– Жан Михайлович, не надо! – крикнул снизу Сережа.

«Надо, Сережа, надо!» – подумал я, выбираясь на первую промежуточную площадку. Эффектно, да. Черная клякса старого пожара сверху выглядела как след от взрыва. Железный хлам бывших станков и конвейерных лент смотрелся фигурами безумного тетриса. Я посмотрел наверх. Какая тут высота, интересно?

– Спускайтесь, Жан Михайлович! – жалобно запричитал Сережа. Как они выживают вообще, это поколение? Чуть что похожее на опасность – бежать. Чуть настроение качнулось – в аптеку за антидепрессантами. Намек на проблемы – к психотерапевту…

Я принялся штурмовать следующий лестничный пролет. Металлические перекладины опасно поскрипывали, но вроде держались. Со злобой почувствовал, что колени мои протестуют против таких физических упражнений и поскрипывают тоже. В такт ржавым ступенькам. Замерзшие пальцы так уже плоховато гнулись. Какого черта я перчатки не надел? В кармане же лежат, сунул перед выходом…

Вторая площадка. Снизу окна в цехе выглядели узкими полосами под потолком. На деле же каждое из них было выше человеческого роста. В раме застряли серые от грязи осколки стекол. Мерзкий пронзительный ветерок швырнул мне в лицо горсть мокрого снега. Уже тает, начал припорашивать. Напротив окна росло дерево. Все в засохших коричневых листьях, какое-то больное на вид. Как оно вообще здесь оказалось, неужели выросло за то время, пока завод был заброшен? Я посмотрел на цех. Да, разруха… Отличные кадры бы получились, зря Сережа боится сюда залезть.