Саша Фишер – Каждый мародер желает знать… (страница 39)

— Привет, Лизонька, — сказал я. — Тебе опять пришлось меня латать?

— У тебя был локоть раздроблен, — сказала она, быстро спрыгивая с тумбочки и усаживаясь рядом со мной на кровати. — Тебя Корчин принес на плечах, почти голого. Хотел сам тебя лечить, но я не позволила.

— А что так? — я попробовал пошевелить пальцами правой руки. Шевелились они со скрипом, конечно...

— Он дурак и пьяница, — сказала Лизонька. — И провозился бы долго. А я умею быстро...

Она отодвинула край одеяла, раскрыв меня до низа живота. Рубахи на мне теперь тоже не было. Я зябко сжался, пытаясь прикрыться обратно. Лизонька смотрела на меня, склонив голову на бок. Потом принялась водить пальцем по моей груди, выписывая какие-то замысловатые фигуры и что-то нашептывая ритмично.

Ох...

Все каратели шизанутые. Вот и думай сейчас, это ее личный бзик, или это терапия, чтобы зажило все побыстрее?

— ...и знать ничего не хочу! — раздался в коридоре пронзительный голос Соловейки. — Где он? Нет, ты должна просто ответить «Да, Сольвейг Павловна» и сказать мне номер палаты. Третья? Отлично, теперь заткнись!

По коридору загрохотали каблуки. Похоже, это ураган по мою душу.

— Лебовский, я тебе что, толстая студентка с первого курса, которой ты назначил свидание и не пришел? — голос декана взвился до таких высоких нот, что, казалось, сейчас стеклянные предметы начнут лопаться. — Ты уже полчаса как должен быть на стенде! Или ты думаешь, что мне нечем заняться, кроме как ожидать тебя, любимого? Немедленно встал и пошел за мной!

— Простите, Сольвейг Павловна, — пробормотал я, неловко поднимаясь с кровати. Прикрывая центр своей композиции углом одеяла. Огляделся. Никакой подходящей одежды не было. Да что там, вообще никакой одежды! Даже той рубашке, в которой я утром проснулся.

— У него была рука сломана, — тихонечно пробормотала Лизонька.

— Да мне все равно, что у него там было сломано! — У тебя минута, чтобы собраться и пойти меня догонять. Иначе...

— Да-да-да, я уже бегу! — с энтузиазмом воскликнул я, решив, что да и хрен с ней, с одеждой, в одеяле дойду. Мне и в самом деле не хотелось пропускать урок Соловейки.

Декан резко повернулась на каблуках и вышла.

— Я дам тебе свою одежду, Лебовский, — сказала Лизонька, стягивая с себя сначала жилетку, потом свитер, потом штаны. Она как-то так быстро выскользнула из своих шмоток, что я даже глазом не успел моргнуть. — Только тебе придется пойти босиком. Моя обувь тебе будет мала...

Штаны были широкими и на резинке, правда, короткими. Я был не особо высокого роста, но Лизонька еще ниже. Так что штанины доходили где-то до середины икр. Зато со свитером и жилеткой никаких проблем не возникло. Лизонька подошла ко мне вплотную, сняла с головы бесформенную кепку и нахлобучила ее на мою. Освобожденные из плена головного убора волосы тут же рассыпались по ее нешироким плечам. Она стояла передо мной в одной полупрозрачной короткой маечке. А под одеждой уличного пацана-оборванца, как я уже знал, она прятала ну очень, очень женственную фигуру.

— Теперь с тобой всегда будет мой запах, — сказала она, поцеловала свой палец, потом коснулась им моих губ.

И я рванул догонять Соловейку.

Через час я сидел, понурив голову, ожидая, когда Соловейка обрушит на меня весь свой гнев пополам с сарказмом. Морально приготовился запоминать очередные цветистые эпитеты, которыми она в порывах гнева обычно расшвыривалась.

Но вместо этого она молча подошла ко мне и села на скамейку рядом. Чтобы сесть, ей понадобилось подпрыгнуть.

— Знаешь, Лебовский, — задумчиво сказала она. — Сегодня утром я думала бросить с тобой вообще заниматься. На черта мне вообще расстраиваться, глядя на то, как самый одаренный студент закапывает свой талант с выгребную яму. Но я передумала. И сейчас тебе помогу. Вытяни правую руку вперед!

Я подчинился. Соверешнно беспрекословно. Она полоснула меня по предплечью неизвестно откуда взявшимся у нее в руке ножом. Да блин, многострадальная моя правая рука!

— Нет, нет, вытяни вперед и сжимай вот так кулак! — она несколько раз сжала и разжала пальцы. — Пусть кровь капает на землю, пока ты будешь повторять за мной. Готов?

— Ну... я сжал губы и подумал, что может и ответил бы нет, вот только что бы это поменяло? — Да.

— Тогда повторяй за мной, слово в слово. Я, Богдан Лебовский, — начала она чеканно и торжественно. — Даю нерушимую клятву крови...

— ...прилежно учиться, вести себя хорошо и не отвлекаться на посторонние глупости с сего момента и ближайший месяц, — закончил я, слово в слово повторяя за ней. — И что теперь будет, если я эту клятву нарушу?

— Твоя кровь превратится в кислоту и растворит твои мозги, которыми ты все равно по назначению не пользуешься, — язвительно отозвалась Соловейка, соскакивая с лавки. — Проверять не рекомендую, вот что. Увидимся послезавтра в полдень. Ты записал?

Ларошева и Бюрократа я увидел от самого входа в столовую. Эта сладкая парочка сидела за столиком у окна, Бюрократ что-то рассказывал, а Ларошев слушал, подперев подбородок кулаком. Выглядели оба так элегантно, будто разоделись на великосветский прием. Я тут же сменил траекторию, решив, что куриная нога с жареной картошкой подождут, а эти двое мне нужны оба.

— Лебовский... — Ларошев оглядел меня с головы до ног. — Почему ты выглядишь, будто снял одежду с фаворитки Кащеева? И где твои ботинки?

— Владимир Гаевич, у меня к вам два вопроса, — сказал я, опираясь кулаками на стол. — И к тебе, Бюрократ, тоже. Во-первых, почему вам в Егорьеве поставили памятник?

— В Егорьве... — Ларошев быстро заморгал, явно сбитый с толку. — Я даже не знаю, где это...

— Думаю, знаете, — усмехнулся я. — Да ладно, это просто праздное любопытство, не более.

— Наверное, это памятник не мне, просто кому-то похожему... — смутился Ларошев.

— Которого тоже зовут Владимир Гаевич Ларошев, ага, — я придвинул к столу еще один стул и сел. — Нет, ну правда, что за история? Я же умру от любопытства! И в предсмертной записке напишу, что это вы во всем виноваты!

— Ну ладно, ладно! — Ларошев замахал руками, а Бюрократ тоже уставился на декана с все возрастающим любопытством. — Эта история настолько дурацкая, что ее даже рассказывать стыдно. Это было лет десять назад. Сначала я спас дочь старосты от разбойников и собирался на ней жениться. Ой, ну ладно, я не спасал! Это она меня на самом деле спасла. Эта оторва путалась с главарем, а я, по глупости, угодил в их ловушку. Я был нищий, как церковная крыса, зато умел много и изобретательно болтать. Поэтому главарь счел меня смешной игрушкой и посадил на привязь. А дочь старосты я убедил меня развязать и сбежать. Напоследок она подожгла их логово... А разорили ее уже какие-то семибратовские отморозки.

— А памятник? — спросил я.

— Ну, там такая история... — Ларошев снова замялся. — В общем, со свадьбы дочка старосты опять убежала, а мы со старостой напились до бесчувствия и сели играть в карты на желание. Я выиграл и потребовал памятник. Утром пытался его убедить, что это мы все спьяну, что не надо ничего такого. Но староста закусился, и теперь вот... Так. Доволен? Какой там второй вопрос? И давай быстрее, а то мы торопимся...

— Второй вопрос короче, — успокоил его я. — Вы же никогда не было в Белобородово, да?

— А это еще ты с чего решил? — Ларошев гордо выпрямил спину.

— Думаю, тогда бы вы меня предупредили про шагоходы с пулеметами и прочие удивительные вещи, которые нас там ждали, — я хмыкнул.

— Шагоходы? — брови Ларошева взлетели вверх. — О боже... Лебовский, я и представления не имел... Может быть, за много лет там просто все изменилось... Ой, все-все! Да, я просто случайно ткнул в карту, чтобы не называть свое настоящее место рождения. Белобородово выглядело невинно, и я про него ничего не знал. Я ответил?

— А что такого случилось, что вам понадобилось скрывать место своего рождения? — спросил я.

— Это уже третий вопрос, — парировал Ларошев. — А ты сказал, что у тебя их два. Так что теперь спрашивай Клауса Марковича, его очередь отбиваться от твоей безудержной любознательности...

— Да, кстати, Бюрократ, — я повернулся к нему. — Тут вот какое дело... В этом самом Белобородово живет один полумеханический долгожитель по фамилии Демидов. И он был убежден, что согласно контракту, который ты составил со Стасом, мы, как исполнители воли одного из Демидовых, принадлежим ему. Согласно какому-то там уложению. Как крепостные или что-то вроде. Или не крепостные... Если честно, я вообще не очень понял, чему он так радовался, когда Стас сказал, что контракт заключен от имени Демидовых... Я помню, ты мне что-то рассказывал про бюрократическую магию, которая дотла не сожжет, но жизнь испортить может. Мы благополучно слиняли от того парня... Но теперь мне нужно знать, что там мог быть за мелкий шрифт, который я пропустил. и какие последствия мне могут теперь грозить?

Лицо Бюрократа стало серьезным. Он снял с носа очки, вытянул из кармана платочек, протер их и водрузил обратно на нос. Потом сложил на столе руки и, внимательно посмотрев на меня, заговорил.

— Видишь ли, Богдан...

Глава 24. Должно работать! Но не работает...

«Говорит на бюрократическом», — с тоской подумал я, слушая гладкую речь Бюрократа. Нет, отдельные слова я даже понимал, вот только все вместе воспринимал как белый шум и совершеннейшую тарабарщину.