Саша Фишер – Где деньги, мародер? (страница 23)

Тем временем, за окном начало темнеть. Я включил лампу, устроился на кровати поудобнее и приступил к следующему разделу. В котором описывались базовые эффекты, но без ключей. Чтобы новички случайно чего не напортачили.

Не заметил, как отрубился. Вроде бы только что читал учебник, и вот я уже вижу себя, стоящего перед какой-то дверью. Стучу в нее. Мне открывает Феодора, одетая в коротенький белый халатик. Я толкаю ее внутрь и запираю дверь. Она пытается трепыхаться, но какое там! В меня как будто вселился дикий зверь! Я затыкаю ей рот, срываю с нее халатик, под которым, ожидаемо нет ничего, кроме ее роскошного тела. Похоть просто застилает глаза. Сердце стучит в каком-то бешеном ритме.

Я швыряю ее прямо на пол и наваливаюсь всем телом. Ты же любишь пожестче, детка?!

Ощущения странные. Я как будто и участник процесса, и зритель. Но любые попытки хоть как-то повлиять на свои собственные действия у меня не выходят. Прекратить смотреть я тоже не могу. Смотрю, как мои пальцы сжимают темные бусины ее сосков, как ее гибкое тело пытается выкользнуть из-под меня, но я не позволяю.

Да бля… В остатках ясного рассудка где-то на задворках моего головного мозга бьется мысль, что это же не я! Это никак не может произойти со мной… Да, я бы хотел трахнуть сучку Феодору. Очень хотел. Так сильно, что даже скулы сводило. Но не так. Не когда она всеми силами пытается вырваться!

Надо как-то это прекратить… надо прекратить… Надо…

— Эй, — раздался над ухом незнакомый голос и кто-то потряс меня за плечо. — Эй? Ты Лебовский?

Глава 14. Ария пьющего цербера

Никакого общего сбора мародеров не получилось, разумеется. То есть, Йован с Борисом сначала хотели рассказать всем, но к счастью, одному из первых они о находке сказали Сергею Синклеру, тому самому, который руководил ритуалом-вечеринкой, неформальному лидеру мародеров. И тот, ожидаемо, приказал им заткнуться, найти меня, где бы я ни был, и притащить в мызу. Чтобы я тоже не успел ничего никому разболтать. Честно говоря, я дотопал до мызы в слегка измененном состоянии сознания, слушал потом тоже не очень внимательно.

— Ты же понимаешь, — заглядывая мне в глаза вещал Синклер. — Что это дело по-настоящему серьезное, и о нем не стоит болтать направо и налево? Прости, но ты здесь человек новый, я пока совсем тебя не знаю и вынужден держать руку на пульсе. Ну так что? Ты как? Понимаешь это?

— Понимаю, — говорю. — А что насчет остальных мародеров?

— О, безусловно ваша находка касается всех, — Синклер замахал руками, как бы отметая всякие намеки в своей непорядочности. — Но пока что мы точно не знаем, если там все еще этот клад, или его уже давно нашли, так ведь? И если мы сейчас соберем всех мародеров, наобщеаем им драгоценный клад, а потом окажется, что там давно ничего нет, и мы только зря всех перебаламутили, то получится некрасиво совсем, так ведь?

— Так ведь, — передразнил я. — Да не ссы ты, Синклер, все я понимаю. И даже считаю, что твое решение не болтать раньше времени очень правильным. Быстрее справимся, меньше шума будет.

— Уф, — Синклер облегченно вздохнул. — Рад, что ты разумно рассуждаешь. Иначе пришлось бы…

Синклер сделал странный жест рукой, но разворачивать свою мысль не стал. Честно говоря, я в этот момент продолжал думать про свой сон с Феодорой, но это «пришлось бы» про себя отметил. Внимательнее надо быть к однокурсникам своим, вот что. Во всяком случае, неплохо бы выяснить не простирается ли граница этого «бы» до бесславного утопления в Ушайке или поездки в лес в трех разных пакетах. Неприятный взгляд у него был. Да и сам он неприятный. Какой-то скользкий и мутный. Фамилия странная для этих мест, но я решил пока не задавать вопросов о его происхождении, чтобы лишний раз не нервировать. Он и так выглядел чересчур на взводе. Судя по напряженному лицу того паренька, который меня в общагу будить приходил, у него тоже были некоторые опасения. Я понял, что до сих пор не знаю, как его зовут. В мызе на ночном сборище присутствовали, что вполне логично, я, Йован и Борис. Синклер, который, собственно, пресек дальнейшее распространение информации, и вот этот парень. Молодой совсем, светловолосый, глаза такие ясные и восторженные. Выглядит как переодетая девчонка. Молчаливый. Все время смотрит на Синклера, кивает на каждое его слово. Почитатель такой. Миньон. Фаворит. Ну, или что-то вроде секретаря.

Пока я пытался интерпретировать странное выражение лица и представить, кто тут кому кем приходится, Синклер, Йован и Борис начали обсуждать план действий. И часть стартового обсуждения я благополучно прослушал. Вернул меня к реальности Йован, ткнувший мне в бок локтем.

— Лебовский, ты уснул что ли? — спросил он. — Что насчет бухла? Ты пить-то умеешь вообщем? Сможешь выдержать пьянку с закаленным в боях алкашом?

— Сложный вопрос, — сказал я. — Если надо спортивно перепить, то нет. Если можно прикидываться, то запросто…

— Ты вообще слушал, о чем мы говорили? — Синклер встал и навис надо мной.

— Сорян, отвлекся, — я развел руками.

— Повторяю тогда еще раз, специально для тебя, Лебовский, — Синклер зло прищурился. — Инфа по Катьке Крюгер, если она вообще существует, может быть только в одном месте — в так называемом «дальнем ящике» архива. А вход туда закрывает наш кучерявый цербер, Бабка-Ёжка. Нас он всех знает и на дух не переносит. А ты человек новый, можешь попытаться его обаять и убедить пустить тебя в его подвал порыться в бумагах.

— Бабака-Ёжка? — переспросил я.

— Ой, да ладно! Не прикидывайся, что ты не знаешь, кто это! — Синклер криво ухмыльнулся. — Его все знают! Неделю назад только его с дерева снимали, когда он кричал про имперских агентов влияния в руководстве университета и шансоны про Мангазею распевал.

— Неделю назад меня еще тут не было, — сказал я.

— А, точно! — Синклер хлопнул себя по лбу. — Все время забываю. Ларошев это. Владимир Гаевич. Бывший декан историко-филологического факультета. С момента, как факультет закрыли, он слегка слетел с катушек в смысле выпивки. И над архивом своим он как Кащей над златом трясется, натурально. Короче, ты берешься его обработать? Чтобы он тебя официально туда впустил? Или нам придется…

Синклер опять многозначительно замолчал.

— Конечно берусь, что за вопрос, — быстро ответил я. — Прямо за завтраком и берусь, он же ходит в столовую завтракать?

— Да, ходит, — закивал Борис. — Как штык. Всегда удивлялся, как ему удается утром вообще отрывать голову от подушки после… всякого…

— Витек тебе его покажет, — Синклер кивнул на своего белокурого миньона. — Тебя к нему в комнату подселили, так что как раз вместе и пойдете. Только в столовой рядом сильно не светитесь, у Бабки-Ёжки на любые заговоры нюх.

«Нелогично, — подумал я. — Если у него чутье на заговоры, то наш детский сговор он с полпинка опознает». Впрочем, я решил не торопиться с выводами и подождать до утра.

Когда мы с Витьком вернулись в свою комнату, третий наш сосед уже давно спал, мирно посапывая. А я же на свою подушку посмотрел с сомнением. Совершенно не хотелось повторения сна про Феодору, как-то… не по себе от него было.

Но на этот раз организм смилостивился, и уснул я как бревно. Кажется, я только закрыл глаза, и вот уже Витек трясет меня за плечо и тихонько бормочет над ухом:

— Лебовский, просыпайся! Завтрак проспим же…

В общем-то можно было и не просить никого показать мне Владимира Гаевича Ларошева по прозвищу «Бабка-Ёжка». Без всяких дополнительный поясений я понял, кто это.

Он сидел за столом возле окна, завернутый с ног до головы в клетчатое шерстяное одеяло, на голове оно смотрелось действительно как бабкин платок. Ссутилившийся, с помятым лицом, он раскачивался вперед-назад и грустно смотрел на свою уже пустую тарелку. Лицо его было очень породистым, оно явно совсем недавно было чуть ли не эталоном красоты. Но сейчас уголки губ были опущены, лоб прорезан глубокими морщинами, кожа посерела, под глазами — темные тени. Если не приглядываться, то можно было подумать, что ему уже за шестьдесят. Вот только вряд ли ему сильно больше тридцати пяти. Декан? Хм, странно…

— Владимир Гаевич? — я остановился рядом с его столом, отогнул полу пиджака и продемонстрировал горлышко фирменной бутылки шустовского коньяка. Синклер, когда мне ночью ее вручил, заговорческим шепотом сообщил мне, что он настоящий, контрабанда из империи. Я глубокой значимости этого жеста не оценил, но вроде как настоящие поклонники коньяка, к каковым по словам Бориса и Синклера однозначно относился Бабка-Ёжка, были бы просто убиты наповал одним только видом этой бутылки и плещущейся внутри нее янтарной жидкости.

— Вы кто? — недружелюбный взгляд Ларошев сфокусировался на мне. — Что вам нужно?

— Я Лебовский, — ответил я. — Богдан Лебовский. Можно я сяду?

— Ты работаешь на Охранку? — взгляд Ларошева стал еще более подозрительным.

— Ни за что! — сказал я, отодвигая стул и присаживаясь напротив него. — Эти мясники устроили за мной настоящую охоту в Новониколаевске. Еле ушел. Столько людей невинных пострадало…

— Лебовский? — переспросил он.

— Да, Богдан Лебовский, — подтвердил я. — Я ехал в Томск, чтобы поступить на исторический факультет, представляете? А когда приехал, то узнал, что случилось… Теперь чтобы остаться здесь, я вынужден выбирать другую специальность. Потому что, видите ли, историю сочли бесполезной. Всем нужны инженеры и бюрократы. А историки не нужны.