Саша Фишер – Где деньги, мародер? (страница 22)

Нас настигли, когда мы еще не успели даже на околицу выйти. Мишеньку моего убили сразу. Истыкали всего штыками и саблями, места живого не оставили. А меня вернули обратно мужу.

Когда я понесла, то сразу знала, что тягость от Мишеньки моего. Что родится у меня дочка ясноглазая, с черными кудряшками, смешливая и сметливая. Дед тебя величал Катриной, а я всегда звала тебя только Катенькой. Мы так с Мишенькой моим уговорились, что ежели дочка будет, то непременно Катенька. Так что теперь ты знаешь, кто твой настоящий папка.

Но это не все, родная моя. Сокровища, что Мишенька добыл, он велел тебе оставить. Сразу мне шепнул, как только мы поняли, что погоня за нами, и не уйти нам от нее. Семнадцать Золотых Соболей — это хорошее приданое, и ты сможешь сама себе жениха выбрать, когда время подойдет. Мишенька спрятал их в доме своих родителей, в Уржатке. Как спустишься в подпол, вправо поворотись и над балкой пошарь. Там будет камень шатающийся, его надо вытащить, а за ним — тайник. А в тайнике — монеты.

А теперь прощай, Катенька. И прости меня, грешную твою матушку, что не уберегла тебя от страшной правды и от прочих невзгод….»

— Ох ты ж! — Борис хлопнул себя по коленям. — А я думал, что бабские байки это все!

— Ты про что сейчас? — спросил я, осторожно положив листок на стол.

— Так про Марту Крюгер и Мишку-Ушкуйника! — Борис ухмыльнулся. — Бабушка моя эту историю любит рассказывать, во только в ее версии Марта с Мишкой сбежали, поселились на берегу Байкала, сам Унгерн их пригрел-приютил. А про семнадцать соболей даже песня есть. Слезливая. Обычно бабы пьяные ее голосить любят. Может, слышал? «…и тяжелою монетой запустил ему в лоб…»

— Неа, — я покачал головой и взял со стола глиняную монету. — А что еще за Золотые Соболя? Вот такие?

— Наверное, — сказал Борис. — Я их так-то не видел никогда, только слышал. Их атаман Пепеляев на Сибирском Земском Соборе отчеканил. Редкая штука. Так про них же все вроде как знают!

— Я же из Петербурга приехал, — я пожал плечами. — Это ваши какие-то внутренние сибирские дела.

— А, ну да, — Борис забрал у меня из рук монету и покрутил ее в руках. — Это почти сразу после баниции было. Пепеляев объявил Сибирский Земский Собор, и на него даже съехались почти все мало-мальски видные магнаты. И договорились учредить на брошенных на произвол судьбы сибирских землях новое государство, Сибирскую Конфедерацию. Чтобы честное, справедливое, со своими законами и все такое. Даже какие-то первые законы почти написали… И решили, что никакого царя-императора Сибири не надо, что управлять будет Совет Ста. И тогда Пепеляев приказал отчеканить тысячу золотых монет. Этих самых Золотых Соболей. Они вроде как деньгами не были, это такой символ. И раздал монеты всем участникам Собора. Промышленникам, там, добытчикам, главам торговых домов.

— А потом что-то пошло не так? — хмыкнул я.

— Ну так известно что, — Борис тоже хмыкнул. — Все разъехались по своим домам и принялись друг другу мелко гадить. Морозовы — Токмаковым, Токмаковы — Демидовым, Демидовы — Матониным, а Матонины — всем, до кого дотянутся. А потом Пепеляева убили, и все вообще развалилось. Только вот соболя и остались с тех пор.

— Интересно, если отец этой дамочки — магнат и промышленник, то почему ему Золотых Соболей не досталось?

— Да может и досталось, только меньше, чем он хотел, — сказал Борис.

— Неа, — вступил в разговор Йован. — Крюгеру тогда на соборе предложили от прусского гражданства отказаться, а он не стал. Ну ему сказали, что золото может у прусского короля тогда выпрашивать. Похабный журнал с картинками про ту историю есть. «Сказ о том, как пивовару Крюгеру вместо золотых соболей поджопников надавали».

— Тогда понятно, что он закусился на эти Соболя, — сказал Борис. — Непонятно только, почему дочь за Ушкуйника тогда отдавать не захотел. Казалось бы, ну вор. Ну что такого-то? Можно подумать, не все они так начинали когда-то…

— Слушайте, а ведь я знаю, про какой дом она пишет… — Йован зашипел и кончиками пальцев коснулся ран на своем плече. — Возле Ушайки, там еще пацан третьего дня утоп у самых мостков!

— Только нам туда хода нет, — мрачно проговорил Борис. — Перо под ребро сунут и в ту же Ушайку спустят.

— Да может там и нет уже никаких Соболей, — сказал я. — Сколько лет назад это было-то все?

— Да лет сто, наверное, — пожал плечами Борис.

— А вдруг есть? — глаза Йована загорелись. — Можно же узнать, что с той девкой потом было, с Катькой Крюгер.

— Так она не Крюгер же поди, — Борис задумчиво поскреб затылок. — Замуж же Марту за кого-то отдали… Но если тайник здесь, то она, значит, в университете училась. Или работала. Можно разузнать, в архиве должны быть старые дела студенческие… — он тревожно посмотрел на Йована. — Так, нельзя больше тянуть! Давай-ка потопали в лазарет, а ты, Лебовский, порядок тут наведи, а вечером соберем наших и обсудим это дело. Раз тайник в мызе, значит кладом надо со всеми мародерами поделиться. Надо коробочку эту заныкать пока.

— А ворованы эти самые не вернутся? — спросил я.

— Да хрен их знает, Лебовский, — Борис пожал плечами. — Но ты вроде верткий, в случае чего — беги наружу просто, они далеко от дома не отходят. Ну, то есть, вроде не должны отходить…

— Ладно, разберусь как-нибудь, — пробормотал я и направился к двери в кладовку.

Йован и Борис ушли. Я остался один в убежище мародеров. Наедине с разбитым зеркалом и щелями в полу, из которых в любой момент могли начать вылезать мерзкие бородатые карлики с когтями и зубами. Нда… Тоже ничего так себе денек получился.

Я провозился с уборкой часа полтора, выволок обломки тумбы и осколки зеркала на свалку на задворках. Окинул еще раз взглядом комнату. Ну, вроде нормально все. Порядок, не хуже, чем было, когда мы пришли.

Что там еще в моем списке дел? Общежитие, точно. Надо получить право на свое законное место, чтобы не приходилось ночевать на сундуке. Тем более, что сегодня возвращаться к своим мне ужасно не хотелось.

Найти общежитие оказалось легко, я спросил у дворника, а тот ткнул мне пальцем в трехэтажное каменное здание, рядом с которым росли четыре здоровенных ели. А вот коменданта пришлось немного поискать. В холле я его не обнаружил, его комната оказалась заперта, все, у кого я спрашивал, только пожимали плечами. На удачу я решил поискать в столовой, ну и заодно поесть.

Комендант нашелся. Им оказался невероятно толстый мужик. Настолько толстый, что его пузо не помещалось под стол, и есть ему приходилось в очень странной позе — вытянув шею вперед. Впрочем, по тому, как жадно он ел, было понятно, откуда взялось это самое пузо.

Никакого особенного интереса ко мне он не проявил, выдал ключ, сказал подойти к кастелянше за постельным бельем и формой и вернулся к поглощению пищи.

После еще некоторой суеты и помощи старенькой подслеповатой кастелянше в перетаскивании объемных мешков с постельным бельем, я стал счастливым обладателем собственного койко-места в комнате на три кровати. Там же был рабочий стол, чтобы прилежным студентам было где заниматься самостоятельной работой.

Моих соседей не было, но я особенно по этому поводу не расстроился. Сел на свою свежезастеленную кровать и выдохнул. Выглянул в окно. Второй этаж, спрыгнуть, в случае чего, будет несложно. Можно было пойти поискать секретариат, записаться к кому-то там на лекции, и вроде еще были какие-то необходимые телодвижения. А можно было остаться здесь и почитать, наконец, клятые правила, в незнание которых мне не ткнул только ленивый, и приступить к конспектированию учебников, которые Синильга Азаматовна строго велела вернуть в течение недели.

Правила я пробежал наискосок, внимательно прочитал только список запретов. Споткнулся об странное: «не хоронить жаб и лягушек» и «ни под каким видом не употреблять в пищу житовице», что бы это такое ни было… Разобрался, наконец, что такое эти жетоны. Что-то вроде системы оценок. Их выдавали преподаватели в случае успехов. А при косяках назначалась цена в жетонах, которую потом следовало отработать. Выдавали их в материальном виде, потом их следовало сдать в секретариат, чтобы их «зачислили» на счет. В случае минусового баланса дольше месяца студента отчисляли без права восстановления. Что ж, остроумно, хотя и непривычно немного.

Я отложил правила и взял в руки «Базовый практикум». Начинался который тоже с основательного и довольно грозного списка запретов. Строго предписывалось не выполнять упражнения нигде, кроме полигона и соответствующих стендов. Строго запрещалось использовать боевые конструкты на живых людях под угрозой немедленного отчисления. Запрещалось… еще довольно много всего, в общем. Но так или иначе это сводилось к обычным правилам техники безопасности.

Далее шел раздел, в котором объяснялось, что каждый магический конструкт — это точка равновесия между соответствующими эмоциями и самоконтролем. В этой самой точке максимального напряжения нужно применить ключ, и если все выполнено верно, то магия сработает. При должной тренировке на концентрацию, фокус и ключ уходят какие-то секунды. С первого же раза получается далеко не у всех. И получается совсем не то, что ожидалось. То есть, как я понял, схема работает так: если хочешь швырнуть в кого-то клубком огня, то нужно контролируемо почувствовать, например, злость, разогнать ее до состояния «сейчас меня просто разорвет», щелкнуть пальцами, и все получится. Впрочем, уточнялось, что ключ не обязательно жест на пальцах. Это может быть, например, вполне связный текст или вообще какая-нибудь сплетенная из веревок, соломы и веточек штука.