«Буржуйка последнего сорта».
Девица с азартом макаки
Смотрела писателю в баки.
Писатель, за дверью на полке
Не видя своих сочинений,
Подумал привычно и колко:
«Отсталость!» И стал в отдаленье.
Засунувши гордые руки
В трикóвые стильные брюки.
Провизор, влюбленный и потный.
Исследовал шею хозяйки.
Мечтая в истоме дремотной:
«Ей-богу, совсем как из лайки!..
О, если б немножко потрогать!»
И вилкою чистил свой ноготь.
Певица пускала рулады
Всё реже, и реже, и реже.
Потом, покраснев от досады.
Замолкла: «Не просят! Невежи…
Мещане без вкуса и чувства!
Для них ли святое искусство?»
Наелись. Спустились с веранды
К измученной пыльной сирени.
В глазах умирающей Ванды
Любезность, тоска и презренье:
«Свести их к пруду иль в беседку?
Спустить ли с веревки Балетку?»
Уселись под старой сосною.
Писатель сказал: «Как в романе…»
Девица вильнула спиною.
Провизор порылся в кармане
И чиркнул над кислой певичкой
Бенгальскою красною спичкой.
КУХНЯ
Тихо тикают часы.
На картонном циферблате —
Вязь из розочек в томате
И зеленые усы.
Возле раковины щель
Вся набита прусаками.
Под иконой ларь с дровами
И двугорбая постель.
Над постелью бывший шах.
Рамки в ракушках и бусах, —
В рамках — чучела в бурнусах
И солдаты при часах.
Чайник ноет и плюет.
На окне обрывок книжки:
«Фаршированные пышки».
«Шведский яблочный компот».
Пахнет мыльною водой.
Старым салом и угаром.
На полу пред самоваром
Кот сидит как неживой.
Пусто в кухне. «Тик» да «так».
А за дверью на площадке
Кто-то пьяненький и сладкий
Ноет: «Дарья, четвер-так!»
В РЕДАКЦИИ «ТОЛСТОГО» ЖУРНАЛА
Серьезных лиц густая волосатость
И двухпудовые, свинцовые слова:
«Позитивизм», «идейная предвзятость»,
«Спецификация», «реальные права»…
Жестикулируя, бурля и споря.
Киты редакции не видят двух персон: 
