Саша Черникова – Оля, это песец! (страница 2)

Я опять посмотрел в окно. Небо было низкое, серое. Вроде спокойно, а внутри ощущение, что оно уже набухло.

– Ладно, – сказал я. – Если что, позвоню тебе. Спасибо, дружище!

Я сбросил звонок, выключил чайник и задумался. Рад ли я гостям?

Я хотел видеть сына – да. Это даже не обсуждается. Я хотел, чтобы он не чувствовал себя чужим. Хотел, чтобы он знал: у него есть папа. Не только в телефоне.

Оля с Олей сложнее.

Она была как юг – шумная, тёплая, нервная. В Таре ей всё казалось медленным. Люди – молчаливыми. Я – упрямым. Мы тогда ругались из-за ерунды, но каждый спор упирался в одно и то же: «поехали в Краснодар?» и моё:«не поеду».

Она говорила: «Там жизнь». Я отвечал: «А здесь что, смерть?»

И всё.

Развод без скандала – самый мерзкий развод, скажу я вам. Потому что никто не виноват, а больная правда всё равно остаётся. Я не ушёл к другой женщине. И Оля не изменила. Мы просто не смогли договориться, где нам жить.

Еле дождался вечера. Сто раз проверил, чисто ли в доме. Съездил за продуктами. Купил не то, что беру всегда, а "вкусняшек". Больше для сына, конечно.

Потом остановился у цветочного. Долго мялся, что мне вообще не свойственно. Купить Оле букет или нет? С одной стороны, хотел ей приятное сделать. С другой – подумает ещё, что я к ней подкатываю.

Потом решил, что мне плевать, что моя бывшая обо мне думает, и купил роскошный букет из гортензий. Раньше Оле они очень нравились.

Дома я разложил покупки, поставил в воду цветы. Включил гирлянду – просто проверить. Жёлтые огоньки вспыхнули и стало странно. Дом будто вздохнул.

Я выключил. Слишком рано. Слишком.

Телефон завибрировал.

Оля.

– Да.

Секунду там была тишина. Я слышал шум дороги, гул мотора, её дыхание.

– Саш, мы почти приехали, – сказала она наконец. – Ты просил сообщить, когда к городу будем подъезжать.

– Понял. Жду.

– Снег так валит, что не видно ни черта.

– Хочешь, я поеду вам навстречу, Оль?

– Да, нет, Саш. Нормально всё.

И в эту же секунду за окном воздух будто сорвался. Снег рванул стеной, резко. Метель дошла и сюда.

Я смотрел, как она начинает закрывать улицу, и понимал одну простую вещь: если трассу перекроют, Оля застрянет тут надолго.

И я не уверен, что выдержу это второй раз.

Глава 3. Оля

Когда я въехала в Тару, снег уже не шёл. Он валил.

Не падал, не кружился в изящном танце, как в новогодней рекламе. Ни фига. Он обрушивался на город сплошной, безразмерной массой. Как будто небеса разверзлись и снежная лавина рухнула оттуда вниз.

Дворники хлестали по стеклу, захлёбываясь, фары упирались в белую мглу и бессильно тухли в трёх метрах впереди. Казалось, дорога не просто сужается, она растворяется, втягивается обратно в чрево этой белой, молчаливой земли.

– Мам, это уже Тара? – голос сына, сонный и мягкий, прозвучал с заднего сиденья, как из другого измерения.

– Да, сынок, – ответила я, и этот звук собственного голоса, спокойный и ровный, удивил меня больше, чем слепящая стена за стеклом.

Семь лет здесь не была. Я уехала, когда Илье исполнился годик. Он и не помнит ничего. А я вот, наоборот, ничего не забыла.

Этот город я бы узнала с закрытыми глазами, чисто по ощущениям. По запаху мороза, смешанного с дымом из труб. Не южного, сладковатого дыма, а резкого, угольного. По особой, звенящей тишине ночью.

Рядом с Ильёй зашевелилось. Белый пушистый комок с жёлтыми бусинками-глазами.

– Мам, а как мы назовём собачку?

– Потом, – буркнула я, ловя знакомый поворот. – Сначала доедем.

Сердце заколотилось не в груди, а где-то в горле, сухо и громко. Он стоял у ворот. Саша. Без шапки. Ветер трепал его тёмные волосы, куртка была расстёгнута нараспашку, будто зимняя погода – это так, лёгкий бриз. Он стоял неподвижно, как столб, вмороженный в землю.

Я заглушила двигатель. Тишина, наступившая после воя мотора и дворников, оглушила. В ушах зазвенело. Я сидела, вцепившись в руль, чувствуя, как ладони становятся липкими. Этот момент, словно щель между мирами, между «тогда» и «сейчас», между «я уеду» и «я приехала», был самым страшным.

Илья выскочил первым из машины, как пуля.

– Папа!

Я вывалилась следом, но к бывшему мужу не рванула. Просто пока наблюдала со стороны, как Саша ломается. Словно ледяная корка, сковавшая его, трескается, освобождая его.

Он сделал два быстрых шага, наклонился, подхватил сына на руки, прижал к груди, уткнулся лицом в его куртку, закрыв глаза.

И я увидела, как скулы у него задрожали. Всего на секунду. Моё собственное сердце сжалось от щемящей радости.

Да. Саша – хороший отец. Просто мы с ним плохие муж и жена.

Потом он поднял на меня взгляд, не отпуская Илью. Глаза такие же серые, как тарское небо зимой. Глубокие, с морщинками у уголков, которых раньше не было.

– Привет, – сказал он.

– Привет, – выдохнула я, и слово вышло шершавым, как наждак.

Он слегка чмокнул меня в щёку, помог вытащить чемодан.

Я вытащила из салона щенка, чтобы занять дрожащие руки и отвлечься от неловкости, сковавшей меня в присутствии Саши.

– Смотри, какую собачку мы нашли на обочине, – показала я Саше белый комочек. – Милый, правда?

И тут лицо Саши изменилось совершенно. Он рассмеялся, обнажая ровный ряд белоснежных зубов. Громко, раскатисто.

– Оля – произнёс он, с трудом продираясь через смех. – Это не собачка.

– Ты шутишь, Смринов? А кто это по-твоему? Кошечка?

– Оля, это песец. Щенок песца.

– О, господи! Ты уверен? – глупо спросила я, уже зная ответ.

– Уверен, – кивнул он, и взгляд его стал тяжёлым, укоряющим. – Ты хоть понимаешь, что привезла в город дикого зверя?

Понимала. В тот же миг. Но внутри поднялась знакомая, едкая волна старого упрямства. То самое чувство, из-за которого мы и ругались. Когда он говорил «нельзя», а я кричала «а я хочу!».

– Я понимаю, что он замёрз бы насмерть, – сказала я, поднимая подбородок. – И что мы не могли его бросить.

– А ещё он может быть заразен каким-нибудь бешенством или глистами.

– Он же маленький! – вступился Илья, цепляясь за Сашину куртку. – Он же хороший!

Саша вздохнул. Этот звук пронзил меня насквозь. Он провёл рукой по лицу, смахивая с него капли от снега.

– Ладно. Заходим. Потом разберёмся с вашим зоопарком.

Дом.

Тёплый, спёртый воздух, пахнущий старым деревом, Сашиным одеколоном и чистотой. Холостяцкой, нежилой чистотой. Я разулась, поставила ботинки аккуратненько у стены, как гостья, и тут же поймала на себе его взгляд. Он заметил эту нарочитую, вежливую чужеродность. Раньше я швыряла обувь куда попало, а он ворчал, подбирая.