Сара Шпринц – Что, если мы останемся (страница 70)
Я снова ухватилась за край стола.
– С вашего позволения я ненадолго удалюсь. – Он смерил меня внимательным взглядом. Господи, я сейчас с ума сойду! – Мне нужно сделать телефонный звонок.
Глава 36
Из последних сил я потянула на себя массивную стальную дверь и упала на колени в кабинке туалета. Я обхватила унитаз обеими руками, и меня тут же начало тошнить. По щекам текли горячие слезы облегчения, пока меня рвало. Я извергала из себя горькую смесь воды, кофе, желчи и полностью вымотавшее меня напряжение последних дней.
Клюнули. Они и правда клюнули. Со всхлипом облегчения я уткнулась лбом в свои скрещенные руки.
«Окдейл-Эстейтс» – четырнадцать экстравагантных домов, множество квартир для представителей верхушки среднего класса, и достаточно места, чтобы обеспечить новым и при этом доступным жильем обитателей Коузи Гров и другие малоимущие семьи.
Они утвердили этот проект и загорелись воодушевлением. Я осознавала, что они сделали это не столько из любви к ближнему, сколько из-за необычайно щедрых дотаций программы по городскому планированию. Но это уже не имело значения. Если это поможет предотвратить худший сценарий развития событий, то мне все равно.
Дрожащими руками я вытерла рот рукой. Мой раздраженный желудок все еще урчал, но было уже не так тошно, как всего несколько минут назад. По крайней мере, когда я думала об Эммете.
Из меня вырвался еще один тихий всхлип, плечи дрогнули, и тогда я позволила всем эмоциям, сожалению и боли меня захлестнуть. Да, я нашла решение. Но все равно дом Эммета, место его детства навсегда у него отберут. Я понимала, что я не виновата, но это не отменяет того, что я его использовала. Мне хотелось ему позвонить, рассказать о том, чего мне удалось достичь на этой встрече, но я боялась, что этого будет недостаточно, чтобы наладить наши отношения.
Когда я поднялась с колен и подошла к раковине, ноги еще были ватными, а пальцы дрожали. Даже после четырех полосканий рта на языке еще чувствовался горьковатый привкус. Мне просто хотелось к Эммету, все ему объяснить и надеяться, что он сможет меня простить.
– Эмбер? – Я оцепенела, услышав голос мамы на выходе из женского туалета. Словно меня застали врасплох, я в очередной раз провела ладонью по губам. Как будто она могла увидеть, что я только что извергла содержимое своего желудка, вместо того чтобы вместе с ней, папой и заказчиками отправиться в «Пять парусов» праздновать успешное завершение сделки.
– Что ты здесь делаешь? – выпалила я, уже зная ответ. Нам нужно поговорить, но я все откладывала этот разговор. Если мама думает, что все снова хорошо только потому, что она сейчас за меня вступилась, то она ошибается. И причем глубоко. Мама скользнула взглядом по моей левой щеке. Тщательно нанесенная тональная основа маскировала последние следы от ее пощечины. В ее глазах блеснула боль, и тут во мне что-то раскололось на две половинки.
– Я взяла отгул на оставшуюся половину дня, – сказала она. – И я хочу попросить прощения. – Она нервно сглотнула и показала глазами на длинный коридор. Хотя там не было ни души, я поняла, что это неподходящее место для серьезного разговора. – Может, пройдемся? – предложила она. Я колебалась. – Я знаю, ты уже собралась уходить. Если тебе сейчас неудобно, то, может, вечером или завтра?.. – Она замолчала, увидев, что я кивнула головой.
Да, все мое существо сейчас хотело поехать к Эммету, рассказать ему о неожиданном повороте событий и умолять его меня простить. Но, возможно, надо навести порядок в своей голове, прежде чем приступать к нашим отношениям.
– Нет, мне удобно. – Я поражалась тому, как странно звучит мой голос. – Я только вещи заберу.
Идти рядом с мамой по асфальтированным пешеходным дорожкам Кол-Харбор было очень необычно. Как часто они с папой раньше брали меня погулять здесь во время обеденного перерыва? Бесчисленные лодки и катера стояли на якоре в яхт-клубах между центром и Стэнли-парком. Крики чаек смешивались с тихим гулом мотора далеких гидросамолетов и голосами проносящихся мимо нас велосипедистов и роллеров.
Я молча кивнула, когда мама указала на скамейку в паре метров от нас.
– То, что я совершила, – неправильно, – сказала она, как только мы сели. Я избегала ее взгляда, поэтому уставилась на воду перед собой. – И я до глубины души об этом сожалею, Эмбер. О том, что ударила тебя, но главное – о том, что я тебе не поверила.
– Вот как мы заговорили? Вот так внезапно? – спросила я, и мне было все равно, что от этих слов она поежилась. У меня не осталось сил и нервов на то, чтобы выбирать слова или молчать.
– Нет. Не внезапно. Я твоя мама, и единственное, чего я хотела, – это уберечь тебя от ошибок, которые совершила сама.
Я подняла голову.
– Мне не хотелось тебя в это втягивать, но думаю, теперь я должна тебе обо всем рассказать. Я понимаю, что мне нет прощения за то, что я сказала и сделала. Но, возможно, ты поймешь, что я действовала не со зла. Наоборот. Я хотела тебя защитить. – Она перевела дыхание. – Ты знаешь, что я училась на архитектора в Сиэтле. – Я заставила себя кивнуть. – Я не смогла поступить в Ванкувере и боялась, что не смогу найти работу в родном городе. Я знала, что полезные деловые контакты нужно налаживать еще во время учебы. А еще я знала, что, для того чтобы со мной вообще захотели говорить, необходимо пройти стажировку за границей. Один из профессоров, который учил меня на последнем курсе, это подтвердил. Джордж Батчард был тогда одним из самых влиятельных лиц в нашей сфере, и я просто в рот ему смотрела. Когда он предложил мне пройти стажировку на одном из его проектов в Шанхае, а потом получить по его протекции место в Ванкувере, где он учился много лет назад, я была на седьмом небе от счастья.
С каждым маминым словом я все больше холодела. Я не осмеливалась дышать. Потому что мы все ближе подходили к той части истории, которую большая часть меня не хотела услышать. В моих ногах засвербило беспокойство. Мне стало тяжело, захотелось бежать. И все-таки я неисправима. Я собрала всю волю в кулак, чтобы сидеть смирно.
– Естественно, он поставил мне условие, – спокойно произнесла мама, но было видно, каких усилий стоили ей эти слова. – Он потребовал от меня откровенных фото, я должна была сама их сделать, и я тогда подумала: «Ну и что с того?» Шантажировать ими он меня не станет, потому что если он их опубликует, то ему, женатому профессору университета, придется гораздо хуже, чем мне. Не мне тебе рассказывать, какая высокая конкуренция среди студентов-архитекторов. Я увидела для себя шанс сделать карьеру, к которой я так упорно шла, поэтому согласилась. Я об этом не пожалела, потому что считала себя очень умной, и мой план сработал идеально. Он помог мне получить место в Ванкувере, там я познакомилась с твоим отцом, и все было просто замечательно. Пока жена Батчарда не обнаружила бесчисленные фотографии его студенток и не предала дело огласке. Каким-то чудом моих фотографий там не оказалось, но я не могла прикидываться перед твоим отцом. Эта новость спровоцировала скандал среди наших коллег, и ему стала известна моя реакция. Я была на грани отчаяния. Я не только построила карьеру на таком скандале, но и панически боялась, что муж меня бросит. Но когда я ему во всем призналась, ничего подобного не произошло. Наоборот, он призывал меня подать на Батчарда в суд. Я даже подумывала это сделать, пока не пообщалась с однокурсницей, которая через это прошла. Она подала на Батчарда в суд, но его признали невиновным. Как и меня, он ее не принуждал, она добровольно сделала фото для получения личной выгоды – он устроил ее на работу, как и меня. Проигранное дело нанесло серьезный ущерб ее репутации, и вдобавок от нее ушел муж. – Мама на секунду замолчала. – Сейчас звучит глупо, но тогда меня просто парализовал страх, что со мной случится то же, что и с ней. Молчать было безопасней, никто и не догадывался, что я сделала карьеру таким сомнительным способом. Об этом не знал никто, кроме твоего папы. И во время любой ссоры и конфликта я с ужасом думала о том, что мое прошлое однажды меня погубит.
У меня пропал дар речи, потому что в голове воедино сложились кусочки гигантской мозаики. То, что я уже знала, и то, о чем мама рассказала мне сейчас. Многие вещи внезапно обрели смысл. Но далеко не все.
– Но я не понимаю, – услышала я свой голос. – Если ты знала… Если ты понимала, как ужасно я себя чувствовала, когда Седрик отправил мою фотографию… То почему ты мне не поверила?
Мама прикрыла глаза.
– Хотелось бы мне иметь хорошее объяснение. – Она вновь взглянула на меня. – Я так разозлилась на тебя за то, что ты повторила мою ошибку. И я так разозлилась на себя, что не научила тебя осторожности! А на самом деле все было совсем по-другому. Больше всего на свете я всегда жалела о том, что сделала эти снимки и отправила их профессору. По крайней мере, я так думала долгое время. А теперь я понимаю, что ошибалась. Еще больше я жалею о том, что не смогла дать тебе ощущение, что ты можешь мне довериться. О том, что ты подумала, что я тебе не поверила. А ведь все было не так. Я тебе поверила. Но я не смогла выдержать того, во что меня превратила та ситуация.