Сара Пэйнтер – Весь этот свет (страница 27)

– Тебе нужно сейчас же протрезветь!

– Ты имеешь в виду, до завтра, – сказала Эви. Она кокетничала, надувала губы, стараясь смягчить обстановку, но Грейс чувствовала только раздражение.

– Ты обещала, что мы не опоздаем, а мы опоздали. Если увидят, что ты напилась, я тебя никогда не прощу. Никогда.

Эви ненадолго притихла. Когда они проходили мимо будки ночного портье к своему корпусу, внезапно совершилось чудо. Эви выпрямила спину. Теперь она держала Грейс под руку как подружка, а не как пьяница, бессильная идти сама.

Луна выплыла из-за облаков и беспощадно осветила их путь по въездной дорожке.

– Полезем через окно, – тихо сказала Эви.

– Слишком опасно. – Грейс и сама об этом подумала, но вероятность, что портье, заметив их позднее возвращение, теперь следит за ними, была слишком высока. Если не увидят, как они вернулись, поднимется тревога. Грейс представила сирены и прожектора, полицейских, бегущих по мощеным улицам с дубинками наперевес, будто девушки сбежали не из больницы, а из тюрьмы. Возбужденное воображение с пугающей легкостью подсказывало самые жуткие сценарии.

В эту ночь дежурил портье по фамилии Миллер, который позволил Эви вернуться попозже и выразил надежду, что она проявит достаточно сообразительности и не полезет через окно. Миллер был неплохой. Не такой гнусный, как другой портье.

– Ну и во сколько вы вернулись? – К ужасу Грейс, Миллер вышел из будки. Вид у него был суровый. – Я вам доверял, сестра, а вы что сделали? Плюнули мне в лицо.

– Простите, – ответила Грейс и толкала Эви локтем, пока та тоже не сказала «простите». – Это все автобус. Он задержался.

– Черта с два я вам поверю, – сказал Миллер. – Целых три девушки пришли вовремя – что им, другой автобус достался?

– Он немножко задержался, а Эви еще растянула лодыжку. Мы не могли идти быстро, пришлось остановиться ненадолго, – слова вылетали сами собой. Она вновь почувствовала себя прежней Грейс, той Грейс, которая на ходу выдумывала истории, чтобы повеселить отца и его друзей. Они смеялись, называли ее забавной малышкой в те далекие времена, когда все было хорошо. Грейс думала, что эта девочка в ней давно умерла, но она просто затаилась, ожидая своего часа. Грейс чувствовала, как Эви переступает с ноги на ногу, и надеялась, что это похоже на попытки унять боль, показать себя покорной и несчастной. Тем, кто имеет власть, такое нравится.

– Простите, – снова сказала Эви очень тихо. – Моя лодыжка ужас как болит.

– Ну… – пробурчал Миллер все еще мрачно, но Грейс уже поняла, что самое худшее позади. Она ощущала радость и вместе с тем тошноту. – Идите, девочки. На этот раз я вас пропущу, но больше не попадайтесь в такое время.

Как только они остались одни, Эви принялась бурно выражать восхищение.

– Ну ничего себе! Я и не знала, что ты такая, Грейси.

– Лживая? – спросила Грейс. – Тут гордиться нечем.

Ее трясло. Она знала – придется постараться, чтобы скрыть в себе ту девочку, иначе она вырвется на свободу и все испортит.

– Ой, да не будь ты такой занудой, – взмолилась Эви. – Ты была великолепна. Хоть на сцене выступай.

Грейс была не в настроении шутить.

– Я так поступила, потому что выбора не было. Ты нарушила слово.

– Знала бы, что ты так любишь ныть, и брать бы тебя не стала, – ответила на это Эви, повалилась в кровать и вскоре тихонько захрапела.

Мина

Сквозь сон я услышала голос Пат. Он переливался, то взлетал вверх, то снова падал вниз, как у оперной певицы, – это означало, что она сердится, и эти звуки с насильственной жестокостью вырвали меня из сновидений. Внезапно проснувшись, я яростно моргала, чтобы глаза перестали слипаться, и старалась сосредоточить взгляд на дверном проеме. В палате было светло, солнце струилось в окна, и я снова заморгала, готовясь к предстоящему разговору. Когда Пат злилась, ее голос всегда поднимался на октаву по тону и по крайней мере на социальную ступень по дикции. Сейчас тон был истинно королевским.

Она стояла в проеме, плотную квадратную фигуру еще больше подчеркивало громоздкое пальто и манера держать сумку перед собой. Видеть Пат в таком месте было абсурдно. В довершение кошмара на плече у нее сидел чижик.

Я постаралась сесть, чувствуя смутную неловкость. Слава богу, Марк принес ночную рубашку, так что мне больше не было необходимости спать в больничном халате. Да, это была мерзкая персиковая ночная рубашка с вышитым на вороте розовым бутоном, которая больше годилась моей бабушке, но все-таки она была лучше зеленого халата, символизирующего болезнь. Я и не знала, как много возможностей дарила мне жизнь, пока меня не лишили их всех.

К тому времени, как Пат добралась до моей кровати, я почти приняла вертикальное положение, а голова начала кружиться. Тетя склонилась надо мной и сжала в недолгом, грубом объятии. Потом села на стул, сумку бросила на кровать.

– На пол не кладу, – сказала она, – грязный, наверное.

Я шикнула, смутившись, что услышит кто-нибудь из персонала больницы.

– Ну, – начала Пат и умолкла, обводя взглядом палату, не глядя мне в глаза. Я ждала и молчала. Пат держала спину очень прямо, как солдат, губы сжала в тонкую полоску, будто боялась, что слова вырвутся на свободу против ее воли. Когда я уже решила, что она просидит так до конца визита, она сказала именно то, что говорила всегда:

– Ну и что ты наделала?

Я хотела отвернуться лицом к стене. Хотела лечь на спину и лежать, закрыв глаза, пока она не уйдет. Но она была моей семьей. Заменила мне мать. К тому же она проездила столько времени в поисках меня. По всей Англии.

– Попала в катастрофу, – ответила я. Голос был хриплым, поэтому я прокашлялась, прежде чем добавить: – Ничего не помню.

– Откуда ты знаешь? – спросила Пат.

Я не поняла, что она имеет в виду: откуда я знаю, что попала в катастрофу, или откуда я знаю, что все произошло случайно и я не виновата? Думать об этом не хотелось, поэтому я просто сказала:

– Мне сообщили.

Волосы Пат были, как всегда, уложены в узел, но седая челка, обычно стоявшая торчком, теперь была зализана и лоснилась. Я представила, как она встает рано утром, чтобы привести себя в порядок, и ощутила покалывание в голове.

– Как ты узнала, что я здесь?

Глаза Пат сузились в щелки.

– Мне позвонил твой приятель. Очень мило было узнать о нем вот так. Очень приятно было вот так выяснить новости.

Я закрыла глаза.

– Что он тебе рассказал?

– Что ты в больнице. Сказал, ты спишь, но я почувствовала – что-то здесь неладно. Думала, ты в коме.

– Уж прости, не оправдала ожиданий, – я так и не открывала глаз, не могла смириться с тем, что вижу здесь Пат. Ей здесь не место. Ей не место нигде, кроме как в Гауэре.

Почувствовав, как что-то касается моего бедра сквозь одеяло, я все же открыла глаза и увидела, как Пат поспешно отдергивает руку, погладившую меня будто против ее воли. Она поправила одеяло, убедилась, что кнопка вызова медсестры крепко держится. Когда она полезла под кровать, вероятно, с целью проверить чистоту пола, я сказала:

– Все хорошо. Со мной все в порядке. Честное слово.

Пат выпрямилась, смерила меня кислым взглядом.

– Не считая того, что ты отправишься в ад.

– Ну да, не считая этого, – я постаралась придать голосу как можно больше жизнерадостности. Был только один способ наконец почувствовать себя прежней собой – разозлить Пат. Это был рефлекс. Сопротивление бесполезно.

– Где ты остановишься?

– Пока не знаю, – сказала она, – я только приехала.

Она была непривычно взволнована. Сам ее вид пугал меньше обычного. Может быть, потому что я много лет ее не видела, может быть, потому что все вокруг было таким непривычным и сложным, но как бы то ни было, она казалась меньше, чем у себя дома.

– Можешь пожить в моей квартире, – предложила я неожиданно для себя. – Ключи где-то тут. Сумка, я так думаю, где-то в ящике.

– Я не буду спать в одном доме с незнакомцем.

Марк. Я о нем и забыла.

– У него свой дом, – сказала я и тут же поняла, что не права. Мы жили вместе. Он жил у меня в квартире. Со мной. С моим лиловым диваном. Я не помнила точно, как все это было, но память понемногу начала возвращаться. Рано или поздно я увижу его одежду в моем шкафу, принадлежности для бритья в ванной, может быть, увижу даже, как мы в старой одежде красим стены, словно в сцене романтической комедии.

– У него свой дом? – Пат фыркнула. – Что же у него, денег куры не клюют? Может, он туда уходит, когда вы поругаетесь? Когда ему надо от тебя отдохнуть?

Я неожиданно рассердилась. Она оборвала мои попытки представить дом Марка.

– Откуда такая уверенность? – спросила я. – Может, это я хочу, чтобы он жил отдельно, потому что мне нужно личное пространство.

Опять это странное чувство. Я знала, что говорю правду. Мне нужно было личное пространство. Так было всегда. Я готова была поклясться, что никогда не жила с мужчиной. Даже если любила его до безумия, все равно понимала – каждому из нас нужен свой дом. Я была независима до мозга костей. Но, несмотря на это, впустила в свой дом Марка. Ощущение чего-то неправильного не проходило. Оно поселилось в моей груди, и я чувствовала его как живое существо, которое смотрит на меня и ждет ответа.

– Так есть у него дом или нет?

– Не знаю, – призналась я, совершенно сбитая с толку. – Память…

Но тут появился Стивен, представился и пожал Пат руку, вежливо сказал: