Сара Пэйнтер – Весь этот свет (страница 19)

– Ладно тебе. У нас не было ничего серьезного.

– Она приехала из России ради тебя.

Джер посмотрел на меня ничего не выражающим взглядом.

– Она приехала учиться.

– Разве она не работала в супермаркете?

– А, ну да… и это тоже. Она много чем занималась.

Я представила себе сцену расставания так ясно, будто видела ее своими глазами. Катя вся в слезах, Джер равнодушен. Погрузившись в работу, он ничего не замечал. Катя могла целыми днями с ним говорить, а он ни слова бы не услышал Она могла при этом голая свисать с секс-качелей, и это ничего бы не изменило.

Попрощались мы уже на улице. Вновь похолодало, и я натянула куртку. Джер неожиданно и быстро обнял меня, и я ненадолго ощутила нашу близость. Вдохнула запах его толстовки, постаралась не думать, до чего он отощал.

– У тебя точно все хорошо? – спросила я, и он отмахнулся от этой фразы, как от надоедливого насекомого.

– Позвони Пат, – велел он.

– Позвоню.

– Сегодня, – подчеркнул он с шутливой строгостью.

– Можешь ее отвлечь? Скажи, что я в командировке, что позвоню через пару недель.

– Это дела не решит. Ладно, скажу, что порвал с Катей.

Пат волновалась за нас обоих по очереди, но никогда – одновременно. Когда под прицел попадал Джер, я звонила ей, отвлекала, выкручивалась. Идеальная система.

– Веди себя хорошо. – Джерейнт криво ухмыльнулся и пошел. Я смотрела, как он бредет по дороге и исчезает за углом.

Когда я ехала домой, солнце низко стояло в небе, светило мне в глаза. Потом зашло за горизонт, ослепительно-алое над черной полоской деревьев. Казалось, они охвачены огнем. Я постаралась не представлять Джерейнта одного в квартире, озаренного светом экрана.

На флешке, которую он мне всучил, оказалась всего одна, очень размытая фотография. Я смотрела и смотрела на нее, пытаясь понять, что же в ней такого ужасного, отчего ее даже нельзя послать по почте. Спустя несколько минут, максимально приблизив ее к себе и сощурившись, я разобрала, что на ней человек. По-видимому, мужчина, хотя точно определить было невозможно. Сколько бы я ни смотрела, ничего жуткого или компрометирующего не видела.

Я знала, нужно позвонить Джерейнту, удостовериться, все ли с ним в порядке, но не стала. Мне не хотелось обсуждать фотографию и выяснять, что он придумал связанную с ней историю. Не хотелось думать, что у него паранойя, как бывало с ним, когда ему случалось переборщить с кофеином и долгое время не спать. Я предпочла сделать вид, что все нормально, что он нормален.

Я поборола в себе тревогу за Джерейнта в связи с инцидентом, который назвала «пустая картинка». Это было несложно. Дел хватало. Я работала над диссертацией, читала книги, смотрела фильмы, вечера проводила в клубах, ночи – со случайными знакомыми, время летело со скоростью, которую я посчитала бы опасной, если бы придала этому больше значения.

Однажды мне позвонили с незнакомого номера. Это оказалась Катя.

– Я волнуюсь за твоего брата. Не знаю, кому еще позвонить.

– Вы все еще встречаетесь? – удивилась я.

– Нет. Давно расстались. Но я все равно за него волнуюсь.

Джерейнт обладал таким эффектом. Обращался с людьми хуже некуда, бросал их, а они продолжали за него беспокоиться. Когда я вела себя безответственно и инфантильно, я ненавидела саму себя. Совершив маленькую ошибку, чувствовала, что весь мир сейчас на меня ополчится.

– Мне кажется, тебе надо с ним встретиться. Ты ему нужна.

– Не могу же я все бросить, – я думала о защите диссертации, о том, что пора искать квартиру. Вдобавок меня разозлила ее самоуверенность. Неужели она лучше меня знает, что нужно моему брату?

– Почему бы тебе самой с ним не встретиться? Ты по-прежнему в Челтнеме, верно?

– Я не могу, – сказала Катя, и ее голос задрожал. – Это слишком больно. Я думала, мы сможем остаться друзьями… но я не могу.

– Ладно, – я понимала, что говорю с ней сердито, и понимала, что так нельзя. Заставила себя поблагодарить ее за звонок, за заботу.

– А он что-нибудь говорил? Про меня?

Я закрыла глаза. Сколько раз мне еще предстоит убирать бардак за Джерейнтом?

– Нет, – ответила я. – Уж прости, но ты же знаешь, что он за человек.

– Сначала он был так заинтересован, – сказала она.

– Просто увлекся чем-то новым. Ничего личного. – Я хотела добавить, что он всегда так делает, но вовремя сдержалась. Я старалась не быть жестокой.

– Но зачем он просил меня приехать, если не хотел со мной быть?

Потому что это Джерейнт, хотела сказать я. Он всегда работал с высоким КПД. Он затрачивал ровно столько энергии – не больше и не меньше, – сколько требовалось, чтобы добиться желаемого результата. Когда его внимание было чем-то поглощено, он не мог расходовать ее на все остальное.

– Не знаю, как объяснить, но это было логическое решение. Он, видимо, решил, что будет удобнее, если ты будешь жить здесь, и ему не придется тратить время и силы, чтобы к тебе ездить.

– Твой брат – социопат, – сказала Катя.

– Да нет, он просто занят, – я пыталась его оправдать, хотя была полностью с ней согласна.

В трубке захлюпало. Катя плакала, и темная сторона моей души была довольна. В том смысле, что этот мучительный разговор почти закончился.

– Мне правда жаль, – сказала я, стараясь казаться нормальным, неравнодушным человеком. – Он всегда так себя вел, и, честное слово, ты ему нравилась. Он не хотел причинять тебе боль.

– Он ничего не ел! – воскликнула она, и я отчетливо услышала, как она заламывает руки. – Мне просто нужно было кому-то об этом сказать. Он недостоин моей помощи, но…

– Спасибо, – снова ответила я, – обещаю, что разберусь с этим.

Но я не стала. Я позвонила, он не ответил. Я решила к нему не ездить. Отправила несколько сообщений, получила лаконичный ответ: Работаю. Устал.

Как я уже говорила, когда Джерейнт не хотел общаться, ничто в мире не могло его заставить. Во всяком случае, так я себе сказала и тоже с головой ушла в работу.

Грейс

Стоял декабрь, и мороз рисовал узоры на окнах комнат медсестер. Грейс не замечала этих узоров, потому что дошла до такой степени усталости, что почти не ощущала себя живой.

Поздно вечером она падала в кровать. Ноги горели огнем, а все тело уже спало. Оно просыпалось, лишь когда утренняя медсестра трясла ее за плечо и кричала в лицо: сестра, ты опоздаешь на завтрак!

Вспоминая прошедшие три месяца, Грейс не понимала, что мешало ей просто отмахнуться, отказаться покидать колючее тепло кровати. Привычное послушание, должно быть. Ей всегда говорили, что делать – дома, в школе, – и этот навык глубоко укоренился. Привычка подчиняться заставляла ее тело принимать вертикальное положение, заставляла гудящие ноги опускаться на холодный пол. И все же она удивлялась, как могла все это вытерпеть. Глаза болели от усталости, когда день еще не начался – в них скопилась усталость прошедших дней. Она стояла у раковины и наполняла водой судна, или толкала тележку с чаем по палате, или полоскала в прачечной простыни, или выполняла любую другую, такую же грубую, собачью работу, какую полагалось выполнять санитарке, низшей из низших, и чувствовала, что в любую секунду может упасть замертво. Но не падала.

Быстро, как только могла, Грейс шла в женскую палату. На ходу пристегивала манжеты – онемевшие пальцы с трудом нащупывали маленькие пуговицы. Многие новички ненавидели эти манжеты, жаловались – конечно, очень тихо. Эви как раз прошлой ночью закатила целую тираду. Как глупо целый день пристегивать их и отстегивать! Какие они вообще нелепые! Да это просто непрактично, сказала она, дерзко затянувшись сигаретой, хотя курить в спальнях было строго запрещено. Как и многое другое.

Но Грейс манжеты нравились. Без них она была просто девушкой в платье. По локти в мыльной воде, делающей все не так, совсем как дома. Пристегнув манжеты, она казалась себе совсем другой. За прошедшие месяцы Грейс привыкла к пациентам, к их телам. Она не только мыла полы и каркасы кроватей, билась над грязными простынями и нарезала бесконечные куски хлеба. Она ставила припарки на грудь пациентам, мыла им спину, мазала кремом, чтобы не было пролежней. Когда мужчина, годившийся ей в дедушки, попросил посмотреть, что с его «этим – ну ты поняла», она даже не покраснела.

– Ужас как зудит, – сказал он. У него был сильный шотландский акцент, который Грейс, как ни пыталась, понимала с трудом. Барнс даже не пыталась – качала головой и говорила: уж простите, ни слова не разберу. Его лицо было изрыто оспой, красные глаза, ничего не видя, смотрели перед собой, когда он отодвигал простыни. Грейс посмотрела на «это», заботливо укутанное ватой, и на минуту устало подумала, что согласилась бы поменяться местами даже с частью мужского тела. Вата казалась раем; она внезапно поняла, почему на картинках всегда изображают пушистые белые облачка. Мягкие, пышные облачка, чтобы отдыхать, чтобы блаженно спать…

– Сестра! – мужчина, которого звали не Джок, хотя все называли его именно так, смотрел обеспокоенно, и Грейс поняла, что ее молчание неверно истолковали.

– Все в порядке, Джок, – сказала она.

Он поправил простыни, чуть дернувшись, когда они коснулись зудящего места. Грейс уперлась руками в бедра.

– Сильно чешется?

Джок молча кивнул.

– Я скажу сестре, пусть посмотрит. – Грейс повернулась и ушла.

Но времени смотреть на «это» ни у кого не было – с минуты на минуту начинался обход, и суматоха, предшествовавшая появлению врача, была в самом разгаре. Шкафчики, которые только утром протерли от пыли, вновь протирали от пыли, кровати поправляли, простыни и одеяла натягивали так туго, что пациенты едва могли дышать, не то что двигаться. Дежурная сестра с усиленной яростью выкрикивала распоряжения, вплоть до того момента, когда появлялся великий человек. Тогда ее голос становился медовым, и манжеты, конечно, тоже были пристегнуты.