Сара Пест – Алита (страница 5)

Как только дверь за нами захлопнулась, мы набросились друг на друга. Словно оба ждали этого момента весь вечер.

Я впилась губами в его шею, разрывая застёжки его рубашки, царапая ногтями спину. Он провёл рукой по моей груди, сжал. Его дыхание было горячим и прерывистым. Он расстегнул мои джинсы, запустил руку внутрь, но я резко, почти грубо, отвела его ладонь.

– Не надо, – выдохнула я.

Мне не нужна была нежность. Не нужна была ласка. Мне нужна была страсть, животная, грубая, которая заглушит мысли, сотрёт воспоминания, выжжет всё внутри. Мне нужно было почувствовать себя женщиной, а не просто матерью, должником, неудачницей.

Я сама расстегнула его ремень, молнию. Моя рука скользнула внутрь его джинсов. Теперь настала его очередь стонать, запрокидывая голову.

Он прижал меня спиной к стене, мои ноги сами обвили его талию. Он вошёл в меня резко, глубоко, без прелюдий. Всё происходило быстро, почти агрессивно. Я стонала громко, не сдерживаясь, в голос, царапая его плечи. Мне нужно было это освобождение, эта разрядка, этот крик.

На миг мне показалось, что облегчение пришло, что темнота отступила, что я снова живая.

А потом всё закончилось.

Тим, тяжело дыша, отстранился, поцеловал меня в лоб и исчез в ванной, откуда тут же зашумела вода.

Я сползла по стене на пол. Сидела на холодном линолеуме, прислонившись спиной к стене, совершенно голая ниже пояса, с широко расставленными ногами, всё ещё красная и тяжело дышащая. В комнате было тихо, только вода шумела за стеной.

Я сидела и смотрела в одну точку на обоях, где отклеился уголок. Там была видна старая, пожелтевшая стена с разводами от сырости. Интересно, сколько людей было в этой комнате до нас? Сколько таких же отчаявшихся женщин, сколько случайных связей?

Секс не принёс облегчения. Он только разбередил старые раны, вырвал наружу эмоции, которые я так старательно прятала глубоко внутри. Пустота осталась пустотой, только теперь она стала ещё более осязаемой, ещё более болезненной. Как будто внутри меня вырезали что-то важное и оставили зияющую дыру.

Я закрыла лицо руками. Слёзы потекли по щекам. Сначала тихо, потом меня затрясло от беззвучных рыданий. Я закусила губу, чтобы не закричать, чтобы не разрыдаться в голос, чтобы Тим не услышал из душа.

Я плакала не от стыда. Не от сожаления о случившемся. Я плакала от отчаяния. Потому что даже в этом акте физической близости, в этой попытке убежать от себя, я искала спасения – и не нашла его. Я искала забвения – и нашла только новую пустоту.

Сколько ещё можно убегать? Сколько ещё можно прятаться?

Я не знала ответов. Я знала только одно – завтра наступит новое утро, и мне снова придётся жить.

***

Утром меня разбудил настойчивый стук в дверь.

– Извините! – кричал женский голос из коридора. – Вам надо уйти, уже двенадцать! Вы здесь?

Я с трудом разлепила опухшие веки. В номере было темно, шторы задёрнуты плотно, не пропуская ни лучика света. Тима не было. Я была одна. Тело ломило, голова раскалывалась, во рту был противный металлический привкус. В висках стучало, сердце билось где-то в горле.

– Да, сейчас… – прохрипела я, пытаясь сесть.

Спотыкаясь и хватаясь за стены, я натянула джинсы, нащупала свитер, подошла к двери. Приоткрыла. В коридоре стояла женщина в униформе горничной, с тележкой для уборки, явно раздражённая моим видом.

– Дайте пять минут, пожалуйста, спасибо, – пробормотала я и захлопнула дверь.

В ванной я взглянула на себя в зеркало и ужаснулась. Помятая одежда, опухшее, бледное лицо, спутанные волосы, красные глаза с лопнувшими сосудами. Я всё ещё была пьяна, мысли путались, в голове шумело.

– Блядь, – выдохнула я, глядя на своё отражение. – Ну и видок.

Душ немного привёл меня в чувство. Горячая вода смывала пот и следы вчерашней ночи, но не могла смыть пустоту внутри. Я стояла под струями и смотрела, как вода утекает в слив, унося с собой мыло и шампунь, но оставляя всё, что я чувствовала.

Я вышла из душа, раздвинула шторы – за окном было серое, неприветливое утро. Небо затянуто тучами, моросит дождь. Идеально под стать моему настроению. Заказала такси через приложение. Быстро оделась, нашла один ботинок, потом второй, заметила на столе початую бутылку воды, жадно осушила её. Надела пальто и вышла.

В коридоре, уже у выхода, зазвонил телефон. На экране высветилось: «Мих Ник Аренда». Арендодатель салона. Сердце упало куда-то в пятки. Я неохотно нажала на зелёную кнопку.

– Алло, здравствуйте, Михаил Николаевич… – начала я, стараясь, чтобы голос звучал бодро и уверенно, хотя внутри всё дрожало.

– Здравствуйте! – рявкнул он в ответ так громко, что я отодвинула телефон от уха. – Ну как, сегодня оплатите? Уже целый месяц прошёл! Я жду, когда вы наконец соизволите выполнить свои обязательства!

– Я знаю, – залепетала я, выходя из гостиницы и щурясь от серого света. – Вы можете ещё месяц подождать, пожалуйста? Я вам сразу за два месяца потом дам… Честное слово, я верну, как только появятся деньги.

– Нет, так дела не делаются! – перебил он. – Сперва вы попросили не платить за месяц после локдауна, я согласился, пошёл навстречу, хотя никто бы на моём месте не согласился. Теперь же не платите ещё месяц! Я и так слишком долго жду! У меня тоже обязательства, между прочим!

– И я вам за это очень благодарна… – пыталась вставить я, садясь в подъехавшее такси.

– Благодарность в карман не положишь! – отрезал он. – Мне деньги нужны, а не благодарность!

– Вы же сами понимаете, люди боятся приходить, прибыли совсем мало, я же вам говорила… – в моём голосе звучало отчаяние, я уже почти плакала. – Как только ситуация нормализуется, я сразу всё выплачу.

– Это уже не моя проблема! – взорвался он. – Хотите – платите, хотите – освобождайте помещение! У меня очередь из желающих! Снимут по нормальной цене, без ваших скидок!

– Я что-нибудь придумаю, потерпите ещё немного! – взмолилась я, но в трубке уже звучали короткие гудки.

Я отключила телефон и сквозь зубы прошептала, глядя в окно на серые дома:

– Придётся ждать, придурок. Тебе больше ничего не остаётся.

Водитель такси мельком глянул на меня в зеркало заднего вида, но ничего не сказал. Только покачал головой, думая, что я не вижу. Я видела. Мне было всё равно.

Я откинулась на сиденье и закрыла глаза. Впереди был новый день. Новые проблемы. Новая порция боли.

Когда это всё закончится?

Глава 4. Семейный ужин с привкусом горечи

Вечером того же дня я была дома. После всего, что случилось – после сообщения Глеба, после воспоминания из прошлого в туалете рестобара, после бессмысленной ночи с Тимом, после разговора с арендодателем – мне меньше всего хотелось семейных посиделок, сидеть за столом с мамой. Но мама настояла, чтобы я вместе с ней поужинала. Делать нечего, ее же квартира в конце концов, куда я денусь. Она пришла в мою комнату и сказала тоном, не терпящим возражений: «Идем ужинать. Я приготовила твои любимые пирожки. Мы давно не виделись».

Я не стала спорить. Во-первых, у меня не было сил спорить. Во-вторых, мама действительно пекла самые вкусные пирожки. В-третьих, может быть, это был шанс отвлечься от всего, что роилось в голове.

Кухня встретила меня привычным запахом – смесью выпечки, новой мебели, недавно я сделал ремонт на кухне и маминых духов «Пятое авеню», которые она любила с девяностых годов. Телевизор в гостиной орал на всю мощь – какой-то популярный видеоблогер вещал об игре, перекрикивая сама себя, размахивая руками и периодически вставляя, чтобы на нее подписались и поставили лайки.

Мы с мамой накрывали на стол на кухне. Делали это молча, привычно не обращая внимания на громкий звук. Так было всегда – телевизор работал фоном, заглушая невысказанные слова, заполняя тишину, которую мы обе любили. Когда мы оставались вдвоём, нам всегда было о чём молчать.

Виола сидела за столом в кухне, листая ленту в телефоне, изредка поглядывая на взрослых. Диана возилась с игрушками под ногами, напевая песенку из мультика про единорогов – бесконечную, навязчивую мелодию, которая уже въелась мне в мозг.

– Врачи сказали, что нужно сдать много анализов, – вдруг заговорила мама, ставя на стол салатницу с оливье. – Не могу представить, каково ему сейчас. Говорят, что возможно злокачественная опухоль.

Я сразу поняла, о ком речь. О Глебе. Меня передёрнуло, но я постаралась не подать виду. Руки, нарезающие хлеб, на мгновение замерли, но я заставила себя продолжать.

– Я так понимаю, сильно жалеешь его? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно, будто речь идёт о погоде.

– Почему ты так говоришь? – удивилась мама, поднимая на меня глаза. В её взгляде было что-то похожее на подозрение.

– Ну, ты так огорчена, почти плачешь, – я кивнула на неё, стараясь не встречаться взглядом.

– Вовсе нет, – отрезала мама, но в голосе её дрожали едва заметные нотки обиды. – Просто жалко человека. Ему шестьдесят всего, мог бы ещё жить да жить.

– Возможно не все так плохо. Понимаю, тебя тянуло помогать ему, когда тётя Анна уезжала на месяц, – не унималась я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. – Как будто он сам не был в состоянии приготовить себе ужин. И мне плевать, если хочешь знать моё мнение.

– Я тебя не спрашивала, – голос мамы стал ледяным, она перестала резать хлеб и посмотрела на меня в упор. – И меня к нему не тянуло… Утруждаю ли я себя тем, чтобы помочь тому, кто нуждается? Нет. Ты считаешь это недостатком?