Сара Парецки – Ангел-хранитель (страница 3)

Когда я закрывала заднюю дверь, старик издал ужасающий звук. Я была уже на полпути к своей квартире, как вдруг меня осенило: он пел. Думаю, что песня называлась «О, что за чудесное утро!».

Глава 2

Форма одежды повседневная

– Так, значит, ты заделалась акушеркой? – насмешливо спросила меня Лотти Хершел. – Я всегда думала, что тебе следует иметь какую-нибудь профессию про запас: что-нибудь приносящее надежный доход. Но в наши дни я бы поостереглась рекомендовать тебе заниматься акушерством – страховка тебя разорит.

Я погрозила ей пальцем:

– Ты просто не хочешь, чтобы я вторгалась в твои владения. Когда женщина достигает вершины своей профессиональной карьеры, она не может спокойно видеть, как молодые карабкаются следом за ней.

Макс Левенталь хмуро поглядел на меня через стол: это было самое несправедливое обвинение, какое я только могла придумать. Лотти, одна из ведущих перинатологов города, всегда протягивала руку помощи женщинам моложе ее, чтобы вытянуть их наверх. И мужчинам тоже.

– А что ты скажешь насчет отца? – быстро сменил тему сын Макса Майкл. – Ты знаешь, кто он? И не собираешься ли ты заставить его платить алименты на детей?

– Хороший вопрос, – заметила Лотти. – Если твоя Пеппи такая же, как те юные мамаши, которые мне часто попадаются, то вряд ли ты получишь много собачьего печенья от отца. Но может быть, его хозяин поможет?

– Сомневаюсь. Отец – черный лабрадор, который живет немного дальше на нашей улице. Но я не могу себе представить, как миссис Фризелл помогает ухаживать за восемью щенками. У нее у самой пять собак, и я понятия не имею, где она берет деньги, чтобы прокормить их.

Миссис Фризелл была одной из тех, кто упрямо сопротивлялся нововведениям на той части Расин-авеню, где я жила. Ей было уже за восемьдесят, и она являла собой именно тот тип старух, который наводил на меня ужас в детстве. Спутанные седые волосы торчали во все стороны из колтуна на голове. И летом и зимой она носила одно и то же одеяние из выцветшей полосатой ткани и бесформенные свитера.

Несмотря на то что ее дом срочно нуждался в покраске, он был еще достаточно крепким. Бетонные ступени крыльца и крышу заменили как раз в тот год, когда я въехала в свою квартиру. С тех пор я ни разу не видела никаких признаков деятельности на ее участке и смутно догадывалась, что где-то у нее есть дети, которые решают наиболее серьезные проблемы. Ее двор, очевидно, не входил в число этих проблем. Никто никогда не подстригал кустов, не поливал летом траву, и миссис Фризелл, казалось, совершенно не заботило, что прохожие бросают к ней во двор пустые банки и пачки из-под сигарет.

Ее двор был больным местом для комитета по благоустройству квартала, или как там называли себя мои стремительно продвигающиеся вверх по социальной лестнице соседи. Точно так же им не нравились и ее собаки.

Единственной породистой собакой был тот самый лабрадор, остальные четыре были различного рода дворняжки всех размеров – от огромной грязновато-белой собаки, копии Бенджи, до существа, которое больше всего напоминало ходячие пушистые серые наушники. Считалось, что животные весь день заперты в доме, за исключением двух раз в день, когда миссис Фризелл выгуливала всю свору на перепутавшихся поводках, но лабрадор, в частности, приходил и уходил когда ему вздумается. Он перепрыгнул четырехфутовую изгородь, чтобы залезть на Пеппи, а возможно, и на других собак, но миссис Фризелл не поверила бы ни одному разъяренному владельцу собаки, который говорил ей об этом.

– Он весь день был во дворе, – бросала она в ответ.

И как-то так получилось, в результате непонятной телепатической связи, которая возникает между некоторыми собаками и их хозяевами, он чудесным образом появлялся во дворе каждый раз, когда она открывала дверь.

– Это, похоже, проблема для департамента здоровья, – живо сказала Лотти. – Одинокая пожилая женщина с пятью собаками? Я не вынесу даже мысли о запахе, который стоит у нее в доме.

– Да, – согласилась я, но не совсем искренне.

Лотти предложила десерт Майклу и его спутнице, композитору из Израиля Ори Нивицки. Майкл, который обосновался в Лондоне, приехал в Чикаго на несколько дней, чтобы дать концерт с Чикагским симфоническим оркестром. Сегодня вечером он должен был давать сольный концерт в «Аудиториуме»[1] в пользу «Чикаго сеттлмент», группы помощи беженцам. Это был излюбленный вид благотворительности жены Макса, Терезы, до ее смерти девять лет назад. Сегодняшний концерт Майкла был посвящен ее памяти. Орь исполняла партию гобоя в концерте для гобоя и виолончели, написанном ею и посвященном Терезе Левенталь.

Орь отказалась от десерта.

– Предпремьерная нервозность, – объяснила она. – И кроме того, мне нужно еще переодеться. – На Майкле уже был чрезвычайно элегантный фрак, но Орь привезла с собой концертное платье к Лотти. – Так я могу притвориться, что это самый обычный вечер, так долго, как возможно, и наслаждаться обедом, – проглатывая слова, объяснила она на плохом английском.

Пока Лотти вышла, чтобы помочь Ори застегнуть на спине платье, Майкл вместе со своей виолончелью спустился вниз, чтобы вывести машину. Я убрала со стола посуду и поставила кипятить воду для кофе. При этом мои мысли были больше заняты миссис Фризелл, чем премьерой Ори.

Я отказалась подписывать составленную соседями петицию, требовавшую, чтобы она подстригала газон и держала собак на привязи. Адвокат, который жил в отремонтированном доме как раз напротив ее двора, хотел подать на нее в суд и добиться от властей, чтобы у нее забрали собак. Он обошел все окрестности, пытаясь заручиться поддержкой. В нашем доме жильцы разделились на два лагеря примерно поровну. Винни, скупой и недалекий банковский служащий, что живет на первом этаже, охотно подписал бумагу, равно как и Кориенсы со второго этажа – у них трое детей, и они очень тревожатся, что собаки могут их покусать. Но мистер Контрерас, Берит Габриэльсен и я твердо встали на сторону оппозиции. Даже если я и хотела бы, чтобы миссис Фризелл кастрировала лабрадора, собаки, в сущности, не представляли никакой опасности. Всего лишь мелкая неприятность.

– Тебя беспокоят щенки? – Макс подошел сзади, пока я стояла в задумчивости у кухонной раковины.

– Нет, не слишком. Как бы то ни было, они живут у мистера Контрераса, так что не будут путаться у меня под ногами. У меня нет никакого желания ворковать над ними так же неустанно, как он, поскольку бесконечное подталкивание их к миске с едой и тому подобное представляется мне истинным кошмаром. А потом нужно подыскивать им дом, воспитывать тех, кого мы не смогли пристроить… но все-таки они восхитительны.

– Если хочешь, я повешу записку на доску объявлений в больнице, – предложил Макс. Он был главным администратором больницы «Бет Израэль», куда Лотти отправляла своих перинатальных пациентов.

Когда я благодарила его, в кухню ворвалась Орь. Она была ослепительна в своем угольно-черном креповом платье, которое облепляло ее тело подобно саже. Она поцеловала Макса в щеку и протянула мне руку:

– Приятно было познакомиться с вами, Виктория. Надеюсь, мы увидимся после концерта.

– Удачи вам, – сказала я. – Я буду рада услышать ваш новый концерт.

– Я знаю, что он произведет на тебя большое впечатление, Виктория, – сказал Макс. – Всю неделю я слушал их репетиции.

Майкл и Орь жили у него в Эванстоне.

– Да, Макс, только с вашим ангельским характером можно было терпеть нашу ругань и крики целых шесть дней. До свидания.

Было еще только шесть часов; концерт начинался в восемь. Сидя в просторной гостиной Лотти, мы втроем ели печеные груши с миндальным кремом и не спеша пили кофе.

– Надеюсь, Орь сочинила в честь Терезы что-нибудь удобоваримое, – произнесла Лотти. – Мы с Вик слушали ее октет и трио в исполнении Современного камерного ансамбля, и обе ушли с головной болью.

– Я не слышал как следует всей этой вещи целиком, но думаю, что вам понравится. Она проделала серьезную и трудную работу – исследовала прошлое с тех позиций, с которых большинство современных израильтян не хотят его рассматривать. – Макс взглянул на часы. – Наверное, у меня тоже начинается предпремьерная дрожь, но я бы предпочел выехать пораньше.

Машину вела я. Макс отдал свой автомобиль Майклу, и ни один здравомыслящий человек не позволил бы Лотти везти их в концертный зал. Макс грациозно уселся на маленькое заднее сиденье моего «транс-ам». Он наклонился вперед через спинку сиденья, разговаривая с Лотти, но, когда мы выехали на Лейк-Шор-Драйв, из-за шума моторов я не могла слышать, о чем они говорят. Когда я повернула с Монро и остановилась у светофора между Иннер-Драйв и Конгресс, я сумела разобрать обрывки их беседы. Лотти была чем-то очень расстроена в связи с Кэрол Альварадо, медсестрой и ее правой рукой в клинике. Макс с ней не соглашался.

Зеленый свет загорелся прежде, чем я успела понять, в чем заключалась проблема. Я свернула на Конгресс и поехала в сторону бессмертного творения Льюиса Салливэна[2]. Лотти отвернулась от Макса, чтобы сделать мне замечание насчет высокой скорости, с которой я проехала поворот. Я посмотрела в зеркало заднего обзора на Макса; его рот был плотно сжат. Я надеялась, что эта пара не затеет доброй ссоры в честь сегодняшнего вечера. И уж, во всяком случае, какое серьезное разногласие могло быть у них по поводу Кэрол?