Сара Мосс – Фигуры света (страница 53)
Фанни смахивает что-то с юбки Алли, обмотавшейся вокруг ее ног.
– Помочь вам переодеться? Во что-нибудь поудобнее?
– Я сейчас разденусь, спасибо, Фанни. Мне вчера было немного нехорошо.
Фанни улыбается:
– Конечно, мисс Алли. Вот ваш кофе.
Она всегда пьет чай, но Фанни права, кофе ей поможет. Что она наговорила Тому? Она помнит, как обнимала его. Когда он пытался уйти. Фанни поставила поднос ей на колени, так что зарыться с головой под одеяло уже не выйдет. Над ней все смеялись?
– Спасибо, Фанни.
Поднос с завтраком – отличное средство от истерики, как тут метаться от стыда, когда у тебя поднос на коленях. Слава богу, что он уезжает. Им не придется снова встречаться. И общих знакомых у них нет. Он сказал, что зайдет, до или после того, как она перед ним опозорилась? Конечно, она извинится, но он-то ничего не забудет. Разумеется, такой мужчина, как он, не станет смеяться над чувствами женщины, но даже если он не смеется над ней, не изумляется ее откровенности, то он ведь мог и растеряться из-за того, что она неправильно истолковала его намерения. Да как ей в голову пришло, что хоть кто-то захочет жениться на получившей профессию женщине? Она свой выбор давным-давно сделала. Пей кофе, думает она и, делая глоток, вспоминает, что Элизабет Гарретт Андерсон замужем, что доктор Мэри Шарлиб[39] – не только превосходный хирург, но еще и жена, и мать. Но Элизабет Гарретт Андерсон не упивается шампанским и не лезет обниматься к смущенным джентльменам. И кстати, муж доктора Шарлиб то ли умер, то ли в Индии, она толком не помнит. Что же она наделала? Не стоит его сегодня ждать. Ничего не было и теперь уж точно не будет. Теперь нужно расстараться и найти работу. Не может же она жить тут вечно, не внося никакой лепты. К своему стыду и облегчению, она замечает, что уже минуло девять, она проснулась на три часа позже обычного. Когда она съест все, что полезет ей в горло, умоется и оденется, ей останется всего лишь несколько минут на то, чтобы убедиться, что он не придет, и тогда она сможет внимательно просмотреть все опубликованные в «Британском медицинском журнале» вакансии или, быть может, заглянуть к доктору Страттон, которая говорила, что у доктора Алана Хэйя в Бирмингемской психиатрической лечебнице есть подходящая для нее должность. Она будет первой женщиной-психиатром, первой, кто станет специализироваться на нервных заболеваниях.
Она надевает старую серую юбку и блузку, словно бы и вовсе его не ждет, скручивает волосы в неровный узел, словно бы верит – если готовиться к его приходу, то он, скорее всего, не придет. Она не распечатывает посылку, там, наверное, какая-нибудь пустяковина, какой-нибудь шелк, которому ей, по просьбе папы, придется искать пару в «Либерти». Она учится, она пытается приучить себя не ждать того, что мама и папа заметят ее успехи, объявят ее целой и здоровой – иными словами, своей ровней.
Тетя Мэри разговаривает в столовой с новой кухаркой, составляет списки того, что нужно будет купить, приготовить и съесть в следующие семь дней. Зеленый горошек, говорит тетя Мэри, так что отыщи-ка нам парочку жирненьких уток. Она предпочитает того мясника, что на Парфенон-стрит. И еще надо послать за пятничным десертом, у «Стоуна и сына» такие отменные засахаренные фрукты, что нет никакого толку готовить их самим.
– Главное, чтобы они не подкрашивали их суриком и купоросом, – говорит Алли. – Даже первоклассные бакалейщики этим грешат.
– Дорогая, я Стоуна двадцать лет знаю. Он не позволит себе ничего подобного. Да и Джеймс бы сразу все узнал.
Дядя Джеймс утверждает, что по одному вкусу масла может определить, какие растения ела корова, из молока которой это масло сбили.
– Спасибо, что распорядились насчет моего завтрака, тетя Мэри. И простите… я сожалею о том, как вела себя вчера вечером.
Тетя Мэри взглядывает на новую кухарку, будто бы на кухне уже не обсудили все до мельчайших подробностей.
– Благодарю вас, миссис Бридж. Я потом спущусь к вам и мы договорим. – Они ждут. Миссис Бридж шагает по ковру, завязанные бантиком концы белого фартука подрагивают над обтянутым темно-синим платьем солидным задом. – Глупости, дорогая. Как хорошо, что ты хоть раз вела себя так непринужденно. И должна сказать, что я за эти три года задолжала тебе целые месяцы завтраков в постель, да только разве ты мне такое позволишь.
Алли качает головой:
– Вы же понимаете, что теперь, когда у меня есть профессия, я должна сама зарабатывать себе на жизнь. Я предам всех своих друзей, если стану жить за чужой счет.
Нет, кажется, будто она ноет или даже упрекает тетю Мэри, которая сама живет за чужой счет.
– Простите, тетя Мэри, я не хотела сказать ничего дурного. У меня по-прежнему голова кругом.
Тетя Мэри откладывает перо.
– Не нужно воображать, будто ты обязана жить так, как того желают твои друзья. Поддерживая тебя в настоящем, они отнюдь не покупали и твое будущее – и не намеревались его покупать. Мы все тобой очень гордимся, Алли. А ты живи счастливо, и будь здорова, и делай все, чтобы тебе так жилось и дальше. Ты уже всем все доказала. И надеюсь, мне не надо повторять, что мы будем только рады, если этот дом станет и твоим домом, – живи тут сколько хочешь.
За кружевными занавесками – серое небо, в такие дни замирают робкие шажки английского лета.
– Не было ли для меня телеграмм, тетя Мэри? Писем?
– Нет, милая. Быть может, твои родители в отъезде.
Она кивает. Глупо было надеяться. Она думает, что перестала искать их одобрения, а сама вечно удивляется и огорчается тому, что маме она ни капельки не интересна. Но Обри, наверное, захочется обо всем узнать, и ей сейчас же надо написать миссис Льюис и мисс Джонсон. И зайти к доктору Страттон, чтобы поговорить о ее будущем.
В дверь звонят.
Глава 10
«Веер»
Обри Уэст, 1879
Гуашь, веленевая бумага, 19 × 25
Подписано «О.Б.У.», не датировано
Провенанс: Алетейя Моберли Кавендиш, завещано Фалмутскому политехническому институту в 1929 г.
Женщины с червями в голове здесь нет. Доктор Кэмберуэлл объясняет, что ее перевели в особое отделение, потому что она пыталась вытащить червей через ухо крючком для вязания. И у них появился новый молодой врач – им бы с Алли надо познакомиться, – который считает, что даже пациенткам в одиночных палатах следует подыскивать какое-то занятие. Он убежден в том, что осмысленное времяпрепровождение отвлечет их от пагубных мыслей, впрочем, разумеется, – как с самого начала и предполагал доктор Кэмберуэлл – так они скорее смогут навредить себе каким-нибудь очередным неожиданным способом. Другое дело, когда речь идет о бедняках, привычных к труду, с которыми наверняка будет трудно справиться, если не разрешать им ничего мыть или чистить. Право же, вот так, с ходу, даже и не придумаешь такого занятия для женщины, которое обходилось бы без какого-нибудь острого или заостренного инструмента. Начинаешь совсем по-другому чувствовать себя в женском обществе, все эти крошечные смертоносные предметы в нежных белых ручках. Исключено, мисс Моберли, – ну нет, разве можно звать доктором такую хорошенькую барышню – он не может пустить ее в особое отделение. Это тягостное зрелище, не предназначенное для прекрасных глаз, да и пациентки, и без того находящиеся в тяжелом состоянии, при виде нового человека приходят в крайнее беспокойство. Он лучше проведет ее по женской гостиной, а затем – как насчет того, чтобы пройтись по саду? Нескромно, конечно, так говорить, но розы сейчас – просто загляденье.
Почти все пациентки встают с мест, когда доктор Кэмберуэлл и доктор Моберли входят в комнату. Алли она напоминает не столько больницу, сколько школу – такой же затертый паркет, выстроенные в рядок у стены деревянные стулья, разномастные столики у окон, хотя тут нет ни растений, ни картин, ни книжных полок. Пациентки подходят к ним, их окружает запах немытых тел, да и как еще, думает она, должны пахнуть те, кому нельзя ни помыться, ни переодеться в чистое? Вся одежда им не впору, иногда настолько, что даже пуговиц нельзя застегнуть, они ходят, волоча ноги, и она не может отделаться от мысли, что все эти женщины и выглядели бы, и чувствовали себя лучше, если б им только дозволено было носить собственные платья, собственную обувь.