Сара Мосс – Фигуры света (страница 55)
Он взглядывает на нее.
– Я скучал по тебе. Я так рад, что приехал.
Тетя Мэри кашляет.
– Так, ладно. Через десять минут жду вас в гостиной к чаю.
Ее юбки струятся вслед за ней по лестнице, будто вода по камням. Время останавливается.
– И я, – отвечает Алли. Внизу хлопает дверь в гостиную. – И я тоже.
Она сглатывает ком в горле.
– Я получила письмо. Вчера. От доктора Кроссуина. Он пишет, что с радостью позволит мне у него учиться. Похоже, он не имеет ничего против женщин-врачей.
Том тянется к ней, касается ее волос. Но затем, передумав, опускает руку.
– Я очень рад. Я поговорил насчет тебя в сельской больнице, но так даже лучше. Да и в больнице, впрочем, всегда нужна помощь – если у тебя будет время. И желание.
– Или если нам нужны будут деньги. Спасибо, Том. Так, значит, ты не против, если поначалу я ничего не буду зарабатывать? Пока учусь.
– Милая моя. Мы ведь уже обо всем договорились. Если ты не против того, чтобы самой готовить еду, жить в маленьком домишке и обходиться без экипажа, как же я могу быть против твоего учения? И как знать, может, однажды ты станешь знаменитым врачом, а мне придется развлекать твоих аристократических пациентов и выпроваживать из дому элегантных дам, которые будут требовать твоего внимания и тратить попусту твое время.
– А вот и нет. Ведь меня как раз интересуют женщины, которых обвиняют в том, что они попусту тратят время врачей. Нездоровые женщины, нервические случаи.
– Ну тогда, я стану выпроваживать джентльменов с болями в спине. Но повторюсь, я не стану отговаривать тебя от твоего призвания, как и ты не станешь требовать, чтобы я отказался от своего путешествия. Кстати, мне велели готовиться к умеренному климату, не столь различному с нашим.
– Канада? – спрашивает она.
Или западное побережье, думали они, где недавно побывала комиссия «Тринити-Хауса»[41], по возвращении выпустив руководство, что там должно внедрить.
– Может, и Канада. Но зачем тогда держать все в тайне? Да и канадцы во многом нас превосходят, когда дело касается усовершенствования маяков.
И, стоя на лестнице в Блумсбери, они снова мысленно видят перед глазами земной шар, розовые мазки на карте. Климат в китайских договорных портах уж точно не назовешь умеренным. В Индии уже работают Стивенсоны. Никому и в голову не придет инспектировать восточное побережье Канады осенью и зимой. В Австралии жара, тем более в это время года. Новая Зеландия?
Том пожимает плечами, по-прежнему глядя на нее так, будто она вот-вот что-то предпримет, будто она позабыла сделать что-то важное.
– Нам пора спускаться, – говорит она. – Тетя Мэри…
– Тетя Мэри боится, что мы нарушим приличия. Или что мы нарушим приличия, находясь под ее крышей. Но скажи же, Алли… ты счастлива? Ты ждешь, когда наступит завтра?
У ее ботинок облупились носки, до завтра надо успеть их начистить. Она пытается облечь в слова то, что он хочет услышать, найти выражения для любви и желания. Не осторожничай она, то сказала бы, что в ней свершилась какая-то физическая перемена, что ее сердцу теперь как-то покойнее стало в груди, потому что он в нее верит. Еще ей хочется сказать, что теперь она крепче спит, а просыпаясь, не боится более того, чего боялась всю жизнь, – начала нового дня. Что ее пугает то, насколько он для нее важен. Не глядя на него, она кивает.
Они еще завтракают, когда приезжает Анни в сопровождении горничной, которая тащит шуршащий чехол с платьем на вытянутых руках, будто намереваясь так и поднести его к алтарю. Дядя Джеймс и мальчики привстают со стульев, как бы кланяясь наоборот.
– Доброе утро! Это что, Алли, яичница? Есть в такой день! А где же нервы, где твоя тонкая натура? Где, в конце концов, присущая всем невестам чувствительность?
– Осталась в классной комнате, вместе с фатой и послушанием, – отвечает Алли. – Съешь колбаску. Съешь две!
Тетя Мэри вытирает губы, складывает салфетку.
– Право же, девочки. Ну будет вам. Фанни, принеси, пожалуйста, чашку для мисс Форрест. А потом помоги Джейн – верно ведь, Джейн? – с платьем. Анни, положить вам яичницы?
Фанни и Джейн переговариваются вполголоса, Джейн уходит, и с лестницы доносится ее тяжелая поступь. Анни садится.
– Благодарю, миссис Данн, я уже позавтракала. Но чаю выпью с удовольствием, раз уж Алли не спешит одеваться.
Алли намазывает тост маслом. Она не станет изображать заливающуюся румянцем невесту, не станет играть роль, которая подстерегает ее, будто разверзающаяся у ног пропасть.
– Не знаю, с чего бы мне сегодня одеваться дольше обычного. Джордж – вот кто у нас всегда одевается самым последним.
Джордж, который недавно начал причесываться без напоминаний, теперь еще и помадит волосы, и всякий раз от этого скипидарного запаха у Алли встает перед глазами папина студия. Собираясь выйти из дому, он всегда поправляет воротничок перед зеркалом в коридоре и тщательно проверяет стрелки на брюках.
– Он еще и с девчонками теперь заговаривает, – вмешивается Фредди.
– Потому что с ними говорить интереснее, чем с маленькими мальчиками, которые только и знают, что задираться.
– Хватит, мальчики. Не сегодня!
Они стоят бок о бок перед зеркалом: Анни в медно-зеленом вечернем платье, для утренней свадебной церемонии она надела поверх вышитую бархатную жакетку, Алли – в млечно-голубом, которое пригодится и для рождественского праздника у Пенвеников, и для больничных танцевальных вечеров в Корнуолле. Анни подколола Алли волосы, прикрепила так и норовящую улететь в небо шляпу, которую Алли самой ни за что не удастся так закрепить шпильками, захоти она надеть этот наряд еще раз. Анни припудрила ей нос, нарумянила щеки, велела гримасничать и дуть губы, пока она зачем-то красила их помадой, ничем не отличавшейся от их натурального цвета. Маме бы это не понравилось. Разряженная, накрашенная – сама на себя не похожа.
– Так и хочется это все снять, – говорит она.
– То-то Том обрадуется. – Анни протягивает ей букет невесты – ирисы и гипсофилы. – Ты красавица. Идем!
Она сжимает цветы, Анни догадалась обрезать яично-желтую пыльцу с тычинок. Анни распахивает перед ней дверь, делает шутливый книксен.
– Приподними юбку, когда будешь спускаться, – говорит Анни. – Там под оборками есть петелька. Вот она.
– Анни, – спрашивает она, – Анни, как по-твоему, доктор Моберли Кавендиш – это чересчур?
Они выходят на лестницу. Анни смахивает что-то с плеча Алли.
– По-моему, доктор Моберли Кавендиш – это превосходно. И очень красиво. Идем. – Она подает ей локоть, и доктор Форрест вместе с доктором Моберли Кавендиш спускаются рука об руку к парадной двери, у которой их уже ждет экипаж.
Все едут провожать их на вокзал, все набились в один экипаж, мальчики, дядя Джеймс и Том уселись напротив тети Мэри, Алли и Анни – в юбочной пене, в смешении ног. Они открывают окна, чтобы впустить солнечный свет и шелестение летнего Лондона, доносящийся из парков детский визг и выкрики уличных торговцев, машинный гул мастерских и фабрик. Она размышляет о голосе Лондона, обо всех людях, которые в этот миг что-то говорят, – о болтовне лавочниц, о красноречии барристеров, о ворчании кондукторов в омнибусах. И за этим голосами таятся звуки, которые лондонцы уже давно не примечают, немолчный шум, принимаемый городскими жителями за тишину, свистки, пар, стук поршней, вместе с которыми сюда прибывают люди и письма, молоко из долин и шерсть с холмов, рыба во льду с побережья и глянцевые вишни из садов в Кенте и Хартфордшире. И в этих звуках тонет молчание реки, несущей суда, нагруженные специями и шелками, кашемировыми шалями, из дальних концов империи к галантереям Центрального Лондона. Слышно ли Лондон, думает она, из небесной выси? Как же птицы, перелетающие Ла-Манш, узнают этот город? Фалмут так далеко. Том говорит, что город отнюдь не тихий, что он полнится разной речью и разными ремеслами, как и сама столица. Там есть и парки, и скверы, хотя разве дети, растущие у моря, станут играть в парках. Из нашего домика моря не слышно, говорит он, но иногда ночью его будят ревуны или судовые колокола, и он понимает, что устье заволокло туманом. Реки на картах всякий раз напоминают Алли сосудистую систему, ее корни и ветви, но в Западном Корнуолле все как будто бы наоборот, это море словно бы впивается щупальцами в сушу, словно бы место, где им предстоит жить, мысок этого мыса, вдруг вот-вот станет островом.
К свадебному завтраку подавали шампанское, холодную курицу, ветчину и спаржу, винное желе и клубнику, и мальчики совсем разошлись, подталкивали друг друга в бок локтями, хихикали. Анни и тетя Мэри разговаривали о других свадьбах – о свадьбе сестры Анни, когда свадебный букет доставили уже после того, как отчаявшаяся мать Анни отправила младших дочек оборвать в сентябрьском саду все цветы, какие найдут, о свадьбе тети Мэри, на которую опоздавшая бабушка заявилась в траурном наряде. Том сидит напротив, его черные ботинки начищены до мраморного блеска – ради нее. Он надел новые серые брюки с прошитыми тесьмой швами – ради нее. Он сидит, как сидят мужчины, – подавшись вперед, упершись локтями в разведенные колени, чтобы уберечься от тряски. Он разговаривает, улыбается. Рукава пиджака задрались, обнажив запертые серебряными запонками белые накрахмаленные манжеты, за которыми скрываются мускулы, загорелая кожа, золотой подшерсток. Вечером, думает она, вечером… Дядя Джеймс улыбается ей, и, встретившись взглядом с Томом, она безмолвно отвечает на заданный его вскинутыми бровями вопрос.