Сара Мосс – Фигуры света (страница 37)

Она только ежится, когда за спиной у нее раздается визг паровоза и лицо обдает угольным ветром. К толпам ей не привыкать, но прежде она никогда не видела столько народу под одной крышей. Если крыша рухнет… Подними голову, думает она, ничего не рухнет. Железнодорожные пути, извиваясь, тянутся обратно, на север, и над ними покачивается стеклянный полог крыши, будто колонны из кованого железа и не опоры ей вовсе, а якоря. Вслед за носильщиком она уходит с перрона, от поезда, который увез ее так далеко, и Большой зал раскрывается перед ней, как библиотека, как римские купальни с картинок, только полные не воды, а света.

Двойная лестница поднимается к галерее с лепными колоннами, которая, кажется, непременно должна вести в римское святилище, где за тяжелыми дверями пребывает в экстатическом трансе какая-нибудь сивилла, но на самом деле, сообщает ей носильщик, через галерею можно пройти к вокзальным кассам.

– Я отведу вас в дамскую, мисс.

Именно здесь ничего не подозревающие девушки, теряя бдительность из-за того, что поблизости нет мужчин, доверяются сводницам, которые прикидываются монахинями или сестрами милосердия. В Париже мама виделась с семнадцатилетней девушкой, откликнувшейся на объявление о том, что английской семье требуется гувернантка, – по приезде ей сообщили, что она должна возместить стоимость билета, исполняя желания известного рода джентльменов, и что одежду ее пока что заберут в качестве залога. Единственными детьми в этом борделе были девочки, занимавшиеся той же профессией. Я буду врачом, напоминает себе Алли. Я буду заботиться о таких вот детях. В двадцать, в свои некрасивые двадцать она уже слишком стара, чтобы ей заинтересовались торговцы живым товаром. На чаевые носильщику у нее нет денег.

– Алли! Вот ты где! Дорогая моя, прости, что я так опоздала. Просто мальчики тоже захотели поехать, и сама знаешь, каково это – собираться куда-то с детьми, сначала одно, потом другое, шнурок порвался, шляпу куда-то задевали, а нянька занята, потому что гладит белье. Ты очень устала? Мы приготовили тебе комнату в мансарде, рядом с прислугой, конечно, но мы подумали, тебе надо будет заниматься, а там потише. И дети не будут тебе мешать. А что Элизабет? Надеюсь, от Мэй есть вести? Как по мне, она слишком мала, чтобы отсылать ее одну так далеко. Да-да, дорогая моя, я знаю, что отправляющиеся в услужение девочки везде ездят одни, но Мэй-то не служанка, и к тому же даже эти девочки не уезжают на крошечные острова, где нет почтовой службы и где, хочу я заметить, и в услужение-то наняться особенно не к кому. Идем сюда. Скоро будем дома.

Каким-то образом тетя Мэри улаживает все с носильщиком, ни единожды не прервавшись. На ней дневное ситцевое платье с простеньким неброским рисунком из листьев, но, идя вслед за ней по коридору, Алли замечает, что узор идеально подогнан по швам, а сшить такую аккуратно задрапированную и присборенную юбку могла только очень опытная белошвейка. И такой жакетки, как у тети Мэри, Алли никогда прежде не видела – из шелка цвета лесной зелени, опушенная перьями, каких не увидишь ни на одной птице, с широкими рукавами и низкой проймой. Как непрактично.

На улице дождь и бегущий лес зонтов. Вдоль тротуара выстроились кэбы и экипажи. Алли идет за листьями на юбке тети Мэри, прижимая сумку к животу, и вот уже мужчина открывает дверцу экипажа, помогает им сесть.

– А мои сумки… – говорит она, не успев распрямиться.

Из темноты экипажа на нее выскакивают мальчики.

– Кузина Алли! Вы приехали на скором поезде? А какая у него скорость? А машиниста вы видели? Джордж хочет стать машинистом!

Оба они гудят как паровозы.

– Крипли позаботится о твоих сумках. Садись же, дорогая. Скоро будем дома.

Она выглядывает в окошко, но мокрые шляпы и усталые лица те же, что и в Манчестере, а фасадов и крыш с ее места и не разглядеть.

– Завтра мы тебе покажем кое-какие достопримечательности, если ты, конечно, не очень устала. Мы ведь живем совсем рядом с Британским музеем. Мальчики очень хотят тебя отвести. И можем прогуляться до Парка. До больницы тебе придется добираться на омнибусе. Крипли будет тебя сопровождать – по крайней мере, в первое время.

Она представляет, как за ней всюду ходит слуга, будто бы человек, готовый посещать секционный зал и больницы для бедноты, не сумеет сам сесть в омнибус.

– Тетя Мэри, прошу вас, не надо. Я должна доказать, что эта работа мне по силам.

Тетя Мэри похлопывает ее по руке:

– Посмотрим, дорогая, посмотрим. По-моему, совершенно все равно, как ты будешь туда добираться. Знаешь, в этом доме мы позволяем себе маленькие слабости.

– А меня ты заставляешь трудиться, – говорит Джордж. – Например, писать письма дяде Мэтью.

Тетя Мэри качает головой:

– Пиши ты письма почаще, было бы не так трудно.

Алли вздрагивает, когда в ответ Джордж показывает матери язык. Тетя Мэри поднимает руку – сейчас влепит ему пощечину за дерзость, – но она только притворно замахивается, и оба они тут же принимаются хохотать. Они выехали на более тихую улицу, камень, из которого выстроены дома, тут светлее, чем у них на севере. Она не понимает, что тут смешного.

Рядом с домом тети Мэри – обнесенный оградой дворик, широкие каменные ступени сбегают с портика прямо к тротуару. Дом напоминает Алли здание, где живет Обри, чистые линии и высокие потолки, стиль восьмидесятилетней давности, только здесь не будет ни студии, ни скульптур. Ни бархатной кушетки.

– Вы ведь еще не были в нашем новом доме? – спрашивает Джордж. – Не видели ни детской, ни нашей лошадки-качалки. И в саду вы тоже не были.

– Тише, Джордж. Завтра покажешь кузине Алли все свои игрушки. Тебе пора в постель, а ей надо поесть и отдохнуть.

Экипаж останавливается, и не успевает Крипли соскочить с козел, как Джордж уже распахивает дверцу – «Джордж, стой!» – и спрыгивает на тротуар, но дверца слишком высоко от земли, и он шлепается на спину прямо в пыль. Вскидывает голову и глядит на тетю Мэри, улыбаясь во весь рот. Алли думала о том, как она будет жить с тетей Мэри, но как-то совсем позабыла, что будет жить еще и с ее детьми. И с дядей Джеймсом, которого она помнит очень смутно – одет с иголочки, раздражал маму, с восторгом слушая папины разговоры о живописи.

– Тебе точно будет здесь хорошо? Потому что официальная комната для гостей у нас внизу. Только она рядом с комнатой мальчиков, и сколько ты их ни воспитывай, я все равно не поручусь, что они не будут мешать тебе работать, а кроме того, я знаю, что тебе иногда нужно будет поспать днем, если ночью придется работать, а их как будто совсем невозможно заставить ходить тихо и не хлопать дверьми. Надеюсь только, что их этому учат в школах и Оксфордах, иначе я ума не приложу, как они вообще приучаются не опрокидывать все подряд и не бегать по лестницам.

Алли, глядевшая в окно то на садик посреди площади, то – сквозь колышущиеся листья – на окна домов напротив, оборачивается:

– Некоторые так и не приучаются. Разбудят младенца, а потом еще жалуются на ворчливую жену. – Тут она спохватывается, что говорят они о сыновьях тети Мэри и их будущих семьях. Быть может, тогда в домах будут подъемники вместо лестниц, то-то прислуга вздохнет с облегчением. Она надеется, что хоть здесь на верхние этажи угли не таскает какой-нибудь истощенный ребенок. – Но, конечно, Джордж и Фредди вырастут настоящими джентльменами. В их возрасте всем детям должно быть резвыми.

Впрочем, чуть меньше резвости им бы совсем не помешало.

– И мне очень нравится эта комната, тетя Мэри, очень любезно с вашей стороны было все предусмотреть. Мне здесь будет очень хорошо.

– Честно-честно? Ты ведь мне скажешь, если надумаешь, что внизу тебе будет лучше? Переселить тебя будет проще простого.

Алли безуспешно пытается вообразить, как это она такое скажет. Какому разумному человеку придет в голову воротить нос от теплой чистой комнаты, которую еще и ни с кем не надо делить.

– Разумеется. Но я уже знаю, что мне и здесь будет очень удобно.

Ей до того нужно остаться одной, что это желание кажется почти осязаемым, растущей во все стороны силой, которая вот-вот вытолкнет тетю Мэри из комнаты.

– Надеюсь, что так оно и будет. Фанни тебе сейчас принесет горячей воды – к сожалению, ванная комната на нашем этаже – и поможет тебе переодеться. А вот и Крипли с твоим сундуком.

Алли, еще не привыкшая к звукам этого дома, к нескончаемому лондонскому шуму, к шагам, которые вполне могут доноситься из соседнего дома, к по-прежнему звенящим от дождя окнам и крыше, только теперь слышит, как кто-то, пыхтя, тащит наверх что-то тяжелое. А Дженни утром несла этот ящик и не жаловалась. Ее тянет домой, который теперь кажется ей далеким и пустым, будто яичная скорлупа. Вспоминает ли Мэй о том, как в коридоре пахнет воском и скипидаром, о том, как утренний свет пробивается сквозь витражные панели на парадной двери? Крипли с ящиком стучится в дверь. Он утирает лоб скомканным белым платком. От него пахнет потом.

– Прошу прощения, мадам, да только непросто было затащить сюда эту штуку. Там, мисс Моберли, наверное, куча книг? Экая тяжесть.

От нее уже неприятности. Теперь на нее обозлятся слуги, которые будут плевать ей в тарелки и подпаливать утюгами одежду, но все равно им придется таскать ей горячую воду для мытья и выносить за ней ночной горшок, а потом еще и мыть его.