Сара Мосс – Фигуры света (страница 35)
– Мэй?
Она открыла собранный Алли сундук, развернула все свертки.
– Я не могу ее найти, – говорит она. – Я сама ее уложила, когда ты закончила, а теперь не могу найти.
Она вытаскивает щетки для волос, новую губку, мыло.
– Она никуда бы не делась. Наверное, я ее потеряла. Какая же я дура.
У Мэй выбилось несколько прядок из заплетенной на ночь косы, лицо бледное. Алли берет ее холодные руки в свои.
– Что, Мэй? Что потерялось?
– Я подумала, завтра надену, и положила в саквояж, чтобы не потерять в дороге. А теперь не могу найти. Я только утром получила от него этот подарок.
Она сжимает пальцы Алли.
– От него? От Обри? Мэй, что он тебе подарил?
Только не кольцо. Пожалуйста, только не кольцо. Мама ни за что этого не допустит, хотя кольцо, пожалуй, придаст этой поездке куда больше смысла, чем любой другой сувенир. Может, и хорошо, что это кольцо, а не какое-нибудь другое украшение – признак недозволенной связи.
– Шаль. Превосходнейший кашемир, Алли. Ты в жизни такого не видела.
Огонек лампы подрагивает, золотой свет гуляет по обоям с шиповником.
– И ты положила ее в саквояж, а затем снова вынула?
– Я ее туда положила. Вытряхнула что-то из бумаги, завернула шаль и положила ее под верхний слой одежды, чтобы она никуда не делась. А сейчас решила проверить, а ее нет.
Одежда, которую Алли штопала, гладила, складывала, валяется на полу у ног Мэй. Мэй могла бы, думает она, вынуть ее и сложить на кровати. Присев на корточки, она начинает собирать вещи с пола и видит под свисающим с кровати одеялом сияющую полоску светлой бахромы. Она поднимает прохладную, текучую ткань, такую тяжелую, что она соскальзывает с ее загрубевших пальцев.
– Держи, Мэй. Она лежала у тебя под ногами. Наверное, ты слишком разнервничалась, вот и не заметила ее.
Это дорогая вещь, тускло-розового цвета, шитая золотом, на ткани очертания листвы, словно бы шелк лежит под летней березой и по розовой шали бежит серая тень. Бахрома такая легкая, воздушная, что пальцы ее почти не чувствуют. Ей не хочется, чтобы Мэй заворачивалась в такое.
– Где только Обри ее отыскал? – спрашивает она.
Мэй пожимает плечами, протягивает руку за шалью.
– Я не спрашивала. В Самарканде. В Тимбукту. – Она зарывается в шаль лицом, вдыхает исходящий от нее сандаловый аромат. – Спасибо, Алли.
Мэй стоит с подарком Обри в руках, пока Алли снова складывает ее вещи, проверяет, все ли на месте, не потерялось ли ничего, а потом, бросив взгляд на сестру, поправляет ее постель, откидывает одеяло.
– Давай-ка, Мэй. Залезай в кровать, а то замерзнешь. Я уложу твою шаль. Если ты, конечно, готова с ней расстаться на ночь.
Мэй отдает ей шаль.
– Спасибо, Алли. Прости меня.
Алли раскладывает бумагу у себя на кровати, расправляет шаль, складывает, свертывает, скручивает, кладет между нижней юбкой Мэй и ее сорочкой. Мэй, наверное, все равно вытащит ее в поезде, так и будет держать при себе, как скряга – свое золото.
Странно, когда рано утром вокруг так много людей и только мама еще не одета. Мэй упросила Алли затянуть ей корсет покрепче, хоть Алли и напомнила, что никто не станет ее шнуровать ни в эдинбургском отеле, ни на Колсее, не думает же Мэй, что домоправительница до такого опустится. Мэй ответила, ну и пусть, что это всего на день, так ей легче будет выносить долгую поездку на поезде. Она стоит в коридоре, бледная, опрятная, рядом на полу – саквояж и сундук, из-под юбки выглядывают начищенные Алли ботинки. У мамы, которая всегда так строго одета, которая если и выходит по ночам из спальни, то в халате, отличающемся от ее обычных платьев лишь тем, что пуговицы у него впереди, ползет с плеч накинутая поверх ночной сорочки шаль, из косы выбиваются пряди волос. Мама берет Мэй за руку, касается ее щеки.
– Как туго ты зашнуровалась, упадешь в поезде в обморок. Ты испортишь себе здоровье, Мэй, жди теперь непристойных авансов, раз выставляешь себя напоказ. Алли, да как тебе в голову пришло так затянуть ей корсет, тем более сегодня? Переодеться ты уже не успеешь. Тебе сделается дурно, Мэй, и ты ведь знаешь, что случается с женщинами, которые путешествуют в одиночку, особенно если они привлекают к себе внимание вызывающими нарядами.
Мэй берет маму за руки:
– Тише, тише, мама. Смотри, я даже могу сделать глубокий вдох. И папа купил мне билет в первый класс, в дамский вагон, так что можно не бояться ничьих авансов.
– В первый класс?
Путешествие первым классом – пустое мотовство, проявление гордыни. Дамские вагоны – для женщин, которые воображают себя неотразимыми и не умеют держаться скромно и строго, чтобы не привлекать к себе внимания определенного рода. Папа спускается по лестнице, застегивая запонки.
– Для Мэй? Да, Элизабет, она поедет первым классом. Любой отец, которому это по карману, так отправит в путь юную дочку. Я до сих пор думаю, не отвезти ли ее самому. – Приобняв Мэй, он целует ее. – Как же далеко ты уезжаешь, Мэй-соловей.
Мэй на мгновение прижимается к нему, затем выпрямляется:
– Я лучше поеду одна, папа. Пора уже становиться самостоятельной, и мне, наверное, будет легче проделать весь путь одной, чем до самой последней минуты оставаться маленькой девочкой, которую нужно от всего оберегать.
Стук калитки, шаги у крыльца.
– Мой кэб, – говорит Мэй.
Она поворачивается к Алли. Они обнимаются. Сквозь одежду Алли чувствует края сурового корсета Мэй, крылышки ее лопаток, и вот Мэй уже отстраняется, открывает дверь, берет саквояж, а кэбмен поднимает сундук, который для нее уложила Алли. Стой, думает Алли, вернись. Так не должно быть. Мэй приносят в жертву маминым идеалам, ее отсылают слишком далеко, обрекают на слишком тяжелый труд. Папа откашливается:
– Я поеду с тобой на вокзал, Мэй. Посажу в поезд.
Мэй кивает.
– До свидания, мама. Я буду писать. До свидания, Алли.
Мама снова тянется к ней, касается ее щеки.
– Храни тебя Господь, Мэй.
Когда за ними закрывается дверь, мама на негнущихся ногах идет к лестнице, тяжело опускается на нижнюю ступеньку и прячет лицо в ладонях; ее ночная сорочка задирается, обнажая белые лодыжки, вздувшуюся вену на голени. Алли поначалу не двигается, ее мысли мчатся вслед за Мэй и папой по спящим улицам, к центру города, где, несмотря на столь ранний час, уже суетятся подметальщики и лоточники.
– Мама?
Мама молчит.
– Мама? Дать тебе что-нибудь? Стакан воды?
Мама мотает головой, по-прежнему не отнимая ладоней от лица.
– Ничего. Ничего ты не можешь мне дать.
Постояв еще немного, Алли идет на кухню, чтобы разжечь плиту, и из кухни она слышит, как мама медленно поднимается к себе в комнату, откуда выходит, только когда пора идти на собрание больничного комитета. Папа, наверное, с вокзала сразу поехал в контору, в тот день домой он не возвращается.
Когда Алли запирает за собой дверь, ей кажется, будто она оставляет дома какое-то огромное бремя. Но ведь дом был таким и прежде, ведь они целых три года жили тут с мамой, папой и Дженни еще до того, как Мэй появилась на свет. Мы думали, ты будешь ревновать, говорил папа, так всегда бывает, когда рождается новый ребенок, но тебе было интересно, и все. Когда Мэй плакала, ты, свесившись над ее колыбелькой, пела ей песенки, совала свои игрушки, даже когда мама велела тебе оставить Мэй в покое. Ты умоляла, чтобы тебе разрешили покатать ее коляску, и когда дедушка смастерил коляску для твоей куклы, ничего, кроме возмущения, у тебя это не вызвало. Быть может, уже тогда, думает Алли, затворяя калитку и оглядываясь на дом, мысль, что ей придется делить маму с кем-то, вызывала у нее не тревогу, а облегчение.
С отъездом Мэй мама стала еще требовательнее. Даже Дженни несколько раз приходится переделывать работу, которую мама сочла небрежной, и новую шляпу Алли мама отдала нищим, найдя ее слишком вычурной и неподходящей для работы с теми, кого надобно всеми силами отучать от привычки выставлять себя напоказ. Еда стала еще скуднее, ни масла, ни соусов, никаких сладостей – Мэй обожает сладкое, – и пьют они теперь одну холодную воду или слабый чай. Когда здоровых людей поощряют употреблять пищи больше, чем нужно, чтобы насытиться, в то время как за воротами свирепствует голод, это не что иное, как распущенность и потакание своим слабостям, говорит мама. Папа теперь редко ужинает дома, и Обри почти перестал у них бывать. Алли ждет у перехода. Ей не хочется думать о том, как будет жить мама, когда и она уедет в Лондон.
Она будет жить у тети Мэри – по крайней мере, первое время. Они думали, что мама будет против, ведь она всегда была против, когда Мэри приглашала девочек погостить у нее во время школьных каникул, но когда папа это предложил, мама только кивнула. Алли с папой переглянулись, вскинули брови.