Сара Мосс – Фигуры света (страница 22)
Алли скучает по своей комнате и по своей кровати. В чердачной комнате есть слуховое окно, в котором изредка мелькают птицы, но ей больше не видно деревьев, не слышно прохожих, повозок, лошадей, напоминающих ей, что за стенами ее безмолвного дома живут люди, которые ходят на вечеринки и возвращаются домой с работы. Лежа на полу, она чувствует себя беззащитной, слабой, как раненое животное. Мама хочет, чтобы матрас лежал в центре комнаты, потому что так проще заправлять постель. На этом этаже дом издает совершенно другие звуки, и ей кажется, будто кто-то ходит под крышей, хотя этого, конечно же, не может быть. Иногда она просыпается посреди ночи и ей хочется прокрасться вниз, просто чтобы послушать, как дышит Мэй. Но мама услышит ее шаги на лестнице.
Мэй жалеет, что на Алли свалилось столько домашних дел, и даже предложила помочь, пусть только Алли ее разбудит, но Алли не против такой работы. Все дела несложные. Продираясь сквозь алгебру, разбираясь в латыни или исследуя человеческое тело, она не замечает результатов сразу, в отличие от уборки. Холодная плита была полна золы, а теперь чистая и теплая. Линолеум возле черного хода был покрыт отпечатками грязных ботинок, а теперь их нет. Стоя на коленях, она ставит папины туфли на вчерашнюю газету и, вооружившись щеткой для обуви, добивается этой самой заметной разницы, так что весь ее фартук покрывается пылью. Она просыпается до будильника, до первых просветов зари, и работает еще усерднее, моет не только коридор, но и крыльцо, и ступеньки, полирует и начищает плиту, перед тем как ее разжечь, натирает воском не только перила, но и стойки перил. Она не показывает своей работы маме, потому что мама подумает, будто Алли напрашивается на похвалу, однако уверена, что мама, хоть и не подает виду, но все замечает и довольна Алли.
Папа поднимается по лестнице, у него самый быстрый и шумный шаг. Женщины, думает Алли, даже мама, даже Дженни, по собственному дому крадутся как воры.
Он стоит в дверях, штанины забрызганы грязью, на плечах, волосах, бакенбардах капли дождя. Он весь горит какой-то идеей, очередной новой задумкой, и, значит, теперь ему снова будут носить обеды и ужины в студию. Алли заучивает названия костей в кисти руки, а Мэй спрягает
– Милые мои дочери, учат ли вас шить в этой вашей школе?
Алли и Мэй переглядываются.
– Рукоделие – урок по выбору, – отвечает Алли.
– Алли в подготовительной группе, а у меня вместо рукоделия ботаника. Мама говорит, что…
Он качает головой:
– Да, да, мама говорит. Нечего тратить время на бессмысленное украшательство, сам знаю. Но я не прошу вас сшить кружевную нижнюю юбку. Для этого есть белошвейки. Идемте в студию.
В классной комнате холодно, у Алли занемели руки. Мэй встает и чуть не падает. В коридоре уже темно. В папиной студии горит огонь, они обе подходят к камину. Тепло расползается по спине Алли будто благословение. На мольберте – новая картина, портрет маслом женщины, которая недавно приходила на ужин. На женщине платье медяного цвета, и что-то красное извивается в ее темных волосах. Она полулежит в кресле, подняв ноги, глядя на полыхающие в камине дрова, и отсвет пламени теплится в шелке ее платья, в завитках ее волос, – легкая поза, у Алли такие никогда не получаются. В другом, полутемном углу комнаты папа роется в грудах сваленной на полу ткани.
– Я сейчас зажгу лампы. Смотрите, что прислал сын Стрита. Он в Швейцарии. Смотрите, смотрите.
Мэй еле слышно вздыхает. Никто из них не отходит от огня.
– Девочки, вы замерзли?
– Немножко, – отвечает Алли, а Мэй говорит: «Да, очень!»
Он приносит им охапку материи.
– Что же вы тогда не разожжете камин в детской?
Мэй трется щекой о его руку:
– Папа, ну только честно, ты правда думаешь, что мама позволит нам разжечь огонь? У нас есть прекрасные теплые шали и фланелевое белье, а другие дети носят обноски и живут в домах с дырами в стенах и не жалуются, что у них нет огня.
Алли стаскивает платье, переброшенное через руку отца.
– Папа, нам не нужен камин, правда. Огонь мы разжигали зимой. И – справедливости ради – днем мама тоже у себя не разводит огня. Если не сидеть долго на одном месте, то и не замерзнешь. Какое красивое. А как его носят? Это ведь сверху надевают, да?
Папа целует Мэй в макушку, сует в камин бумажный жгут, зажигает от него лампы. Желтый свет расцветает на столе, разливается по бумагам, исписанным папиным красивым почерком, по разнообразным печатным шрифтам, которые он примерял к новым стихотворениям, по складкам кашемирового шарфа, лежащего, будто рельефная карта какой-нибудь горной гряды, на видавшей виды дубовой столешнице. Жар разгорается и возле занавесей с кувшинками, бледных лучистых звезд на затейливом пунцово-зеленом фоне, который, кажется, создан для света лампы. Алли поднимает наряд повыше, чтобы Мэй могла его разглядеть, – белая ситцевая сорочка с оборками у шеи и рукавами-крылышками, спадающая до бедер свободными широкими складками. Она похожа на самую обычную сорочку, которую надевают под корсет, только оборки у нее красные, а рукава и воротник покрыты яркими цветами – красными, розовыми, желтыми, синими, вышитыми толстой нитью.
– Сумеете сделать что-то похожее? – спрашивает папа. – Я могу отдать заказ на сторону, но они будут все упрощать, стараясь изобразить деревенский стиль, а фальшивок мне не нужно. Попробуете? Я нарисую узор на ткани и дам вам эскиз с цветами. Это для подушек, в белую комнату с эркерами. Для миссис Монтгомери. Она сама только что вернулась из поездки по Альпам. Может, ничего и не получится. Наши несчастные крестьяне так долго живут в городах, что подлинной рустикальной вышивки уже и не сыщешь.
Мэй наклоняет голову.
– Это значит «простонародный», – объясняет Алли. – Деревенский, не модный. Например, рустикальный интерьер.
Мэй проводит пальцем по вышивке, выворачивает сорочку наизнанку, чтобы посмотреть на стежки изнутри. Алли заглядывает ей через плечо. Папа прав, это и рукоделием не назовешь, никаких стебельчатых швов, защипов, узелков или ажурной вышивки, ничего такого, чему мисс Фрост учит девочек, чьи родители хотят, чтобы их дочери не сидели без дела, но и не научились бы при этом чему-нибудь стоящему. Они с Мэй уже ловко шьют простые вещи, детскую одежду и собственное нижнее белье, и это, после нескольких проб и ошибок, у них тоже получится. Мэй, которая вечно вызывается шить кукольные одежки и тряпичные мячики для детей в больнице, с восторгом за такое возьмется.
Мэй садится на корточки, протягивает руки к огню.
– Мы сумеем, папа, вот только когда. У нас уже есть школа, уроки и домашние обязанности. Остаются только субботние вечера, но я в это время обычно хожу в гости, а Алли ходит с мамой в приют или в больницу. И Алли учится даже по воскресеньям. Мне хочется попробовать, мне всегда хотелось научиться вышивать, но у меня на это уйдет много времени. Если это нужно сделать быстро, тогда тебе придется попросить маму, чтобы она освободила меня от работы по дому.
– Это я смогу уладить. Так, значит, тебе больше хочется научиться вышивать, да, Мэй-соловей? – Папа нежно дергает Алли за косу: – Принцесса Аль?
Она водит ногой по краешку лежащего подле камина коврика. Папа ведь знает, что такое работа. Он поймет.
– Если честно, папа, это Мэй любит шить. А у меня много работы в школе, а после школы – анатомия, и еще утренняя работа по дому.
Он убирает руку.
– Так ты не поможешь папе в его работе?
Она дотрагивается до его руки. Что-то из груди подкатывает у нее к самому горлу.
– Я помогла бы тебе, папа, правда, но у меня нет времени. Совсем. Я и так рано встаю. Я не сижу без дела. Я сказала бы, что помогу, только я не знаю, когда смогу выполнить это обещание. Это все равно как если бы я попросила тебя после работы рисовать мне схемы по анатомии.
Он убирает ее пальцы со своей руки.
– Это не одно и то же. Разумеется, у мамы есть определенные виды на твое будущее, но эти твои занятьица, Алли, не идут ни в какое сравнение с моей работой. У тебя нет времени мне помогать? Прийти мне на выручку? Ты меня разочаровала.
– Прости, папа.
Он отворачивается от нее, и тут что-то, подкатившее к ее горлу, карабкается дальше и не дает ей дышать. Она хватает ртом воздух, и из ее горла вырывается рев, и кувшинки, и кашемировый шарф вдруг дробятся на мелкие частицы и рассыпаются в воздухе, и этот калейдоскоп вертится все быстрее и быстрее, и она не может дышать, и сердце у нее вдруг окаменело и толкается в грудину, будто кто-то колотит в окно кулаком, и слышно, как кто-то бежит, и крики Мэй, и она утыкается лицом в колени, прячась от маминых пощечин. И мамин голос говорит, Альфред, она сошла с ума, мы ее потеряли. Моя дочь сошла с ума. Все, это безумие.
Папа относит Алли в кровать, в ее кровать в их с Мэй спальне, несмотря на то что теперь она снова может дышать, а значит, преспокойно могла бы дойти туда сама. Ее трясет, она вся в испарине и чувствует запах пота даже сквозь одежду. Приходит доктор Генри, но в изножье кровати стоит Дженни, а не мама. Он щупает пульс Алли, просит открыть рот.