Сара Франклин – Редактор. Закулисье успеха и революция в книжном мире (страница 8)
Джудит и Бетти работали бок о бок в своем крошечном кабинете. Их задача заключалась в том, чтобы уменьшить объем работы более опытных редакторов, прочитав присланные в «Даблдей» рукописи. Они неделями читали их, а затем решали, есть ли у книги потенциал или от нее стоит отказаться. «Это был размеренный процесс, – поведала мне Бетти. – Не то что бешеный темп нынешнего книгоиздания»[99]. Все это время Джудит сохраняла «личную дистанцию»: она всегда ждала, пока Бетти выйдет из кабинета, прежде чем кому-либо звонить, что лишь усиливало ее «загадочную ауру». «У меня всегда было ощущение, – призналась мне Бетти, – что все, что она мне про себя рассказывала, проходило какую-то цензуру. Информация никогда не была сырой и всегда выглядела отредактированной». Джудит казалась Бетти непохожей на их сверстников, особенно манерой речи. «Она использовала слова прямиком из романов Бронте или Остин, – говорила Бетти. – Она казалась почти чопорной». Тем не менее девушки вскоре подружились и придумали совместный ежедневный ритуал.
Они приходили в офис примерно в девять утра и тут же спускались на завтрак в один из ресторанов на первом этаже здания. Потом снова поднимались, немного читали, делали пару телефонных звонков и уходили на обед. На 40-х Западных улицах появились французские рестораны. Именно в них Джудит впервые попробовала ремулад с сельдереем и деревенский паштет[100][101]. Иногда более опытные редакторы приглашали ее на деловые обеды с литературными агентами, которые надеялись продать им книги. «Они выпивали по два-три мартини, – вспоминала Джудит, – и курили на протяжении всего обеда». В этой индустрии не было ожесточенной конкуренции и упорного труда. «Работы было мало, – рассказывала Бетти. – Мы просто много общались»[102]. Каждый день девушки уходили домой в пять часов, а затем начинались вечеринки.
Джудит проверила в зеркале помаду и поправила выбившуюся из волос шпильку. В отражении она увидела официанта, несущего поднос с коктейлями «Манхэттен». Она обернулась и взяла бокал у проходящего мимо парня. Повернувшись обратно, она надкусила одну из вишен в коктейле. Окна в комнате были открыты и впускали горячий ночной воздух. Смех и звон бокалов на вечеринке разносились над Центральным парком.
На дворе был июнь 1947 года, и родители Бетти уехали из города на лето[103]. Они оставили ей побольше денег на случай, если ей что-нибудь понадобится, пока их не будет, и Бетти сразу поняла, что с ними делать. Она выбрала дату и попросила Джудит и остальных недавних выпускников колледжей, которых они встретили в издательствах, пригласить всех своих важных знакомых к ней на вечеринку. Бетти, Джудит и их друзья были молоды, голодны и в ожидании новых возможностей хотели закрепиться в мире книг[104].
Война закончилась 2 сентября 1945 года, и книгоиздание расцвело. За границей многие солдаты приобрели привычку к чтению, поглощая дешевые издания бестселлеров в бумажных обложках, которые распространял Военный книжный совет (ВКС) (Council on Books in Wartime, CBW)[105]. В 1943 году ВКС в массовом порядке начал печатать «Издания вооруженных сил»[106]. К концу войны и функционирования совета ВКС выпустил почти 123 миллиона книг[107]. В военное время ВКС помогал издателям и журналам держаться на плаву, а также демократизировал чтение[108].
Закон о льготах для солдат (G.I. Bill) 1944 года, самый амбициозный образовательный эксперимент в истории[109], отправил огромное количество американских ветеранов в вузы – 2 232 000 человек[110]. Высшее образование означало более высокую зарплату, а с увеличением среднего класса возросли и траты граждан. С ростом процента грамотности и свободного времени американцы начали покупать больше книг[111]. Началась золотая эпоха американского капитализма и книгоиздания[112]. «Печатное слово было королем, – написал Эл Силверман, много лет занимавший пост председателя клуба “Книга месяца” (Book of the Month) и впоследствии редактировавший работы Томаса Корагессана Бойла, Уильяма Кеннеди и Сола Беллоу в издательстве “Викинг” (Viking), – а литература находилась в центре американской культуры»[113].[114]
В начале вечера Джудит, Бетти и их друзья нервно жались к бару, слишком быстро пили коктейли и сомневались, что кто-либо вообще придет. Но к тому времени, как летнее солнце растаяло на Вест-Сайде, квартира Арнофф была под завязку забита писателями, их друзьями, агентами, редакторами и молодыми людьми, которые стремились присоединиться к их числу.
Джудит пригласила Вандеркуков и Гора Видала, которые привели своих известных друзей. Ее кавалером стал Рётке, который был в городе проездом. Бетти была потрясена тем, какие звезды окружали ее коллегу и подругу. «Джудит знала столько авторов. Любое общение с ровесниками было для нее второстепенным», – сказала мне Бетти[115]. Проведя год в «Даблдее», она только начала строить отношения с авторами, которыми восхищалась. Но во время гулянок она видела, что Джудит в этом плане вырвалась уже очень далеко вперед. На подобных вечеринках Бетти начала знакомиться с иной стороной Джудит. «Пара коктейлей, и она становилась совершенно другим человеком, – рассказывала мне Бетти. – Гораздо более свободной. И менее скованной»[116]. Бетти начала понимать, что строгий офисный образ Джудит был намеренной и продуманной подачей себя для окружающих. «Я и не подозревала, какой увлекательной была ее жизнь», – вспоминала Бетти.
Но Джудит она таковой не казалась. Как только она вернулась к родителям после выпускного, дом № 139 на 66-й Восточной улице стал магнитом для потенциальных ухажеров, которых Филлис приглашала на коктейли или ужин, с нетерпением ожидая, когда ее дочь наконец найдет себе мужа и остепенится. «Я
Гуляя с коллегами и кузиной Джейн, Джудит знакомилась с множеством мужчин. В «Даблдее» «никого не было. Все либо были женаты, либо хотели быстрой интрижки». Она ходила на свидания, но никто не приковывал ее внимания. «Американские мужчины были скучными», – призналась мне Джудит. Рётке оставался единственным, кто заставлял сердце Джудит трепетать, но она не была уверена, что у их отношений есть какое-либо будущее.
Весной 1946 года, успокоившись после маниакального эпизода, Рётке начал искать новую преподавательскую должность. Он хотел жить в Нью-Йорке, но там ему ничего не предлагали. Вместо этого его наняли в Университет штата Пенсильвания (Penn State), располагавшийся 250 милями западнее. Ему было скучно и одиноко, и он требовал от Джудит внимания. «Что ж, я на месте, и здесь ужасно уныло, – писал он ей в письме в феврале 1947 года. – Было бы так здорово, как ты выражаешься, услышать “Привет”, произнесенное твоим низким голосом по телефону. С любовью, Т.»[117]. У Джудит болела душа из-за разделявшего их расстояния и мрачного настроения Рётке, но, когда поэт приехал в Нью-Йорк, она оставила все сомнения в стороне. Они попивали коктейли, ходили по джазовым клубам с друзьями, а потом переплетались на простынях в отельном номере Рётке, пока она не была вынуждена уходить домой. Даже когда они были вместе, Джудит всегда ожидала расставания. От этого она чувствовала себя уязвимой и неуверенной в себе. На выходных после вечеринки у Бетти она написала: «Пожалуйста, прости мне мои трудные моменты. Я хочу, чтобы ты запомнил лучшую версию меня. Ты мне слишком нравишься – в конце концов, ты сам в этом виноват. С большой любовью, Джуди»[118].
Рётке оставался непредсказуемым и нередко отменял планы в последний момент. Джудит находила эти эмоциональные качели утомляющими и унизительными. Она разозлилась и обиделась, когда в начале июля поэт не пришел на их встречу в Нью-Йорке. Он забрасывал ее письмами из Саратога-Спрингс, куда только что приехал в резиденцию в Яддо с июля по август. Но несколько недель Джудит совсем ему не отвечала. «Дражайший Тед, – написала она наконец, – думаю, твое молчание – ответ на мое. Ладно, но не забывай, дорогой, что я всегда потакала тебе в моменты рассеянности и в целом хаотичного состояния твоего разума»[119]. Несмотря на растущее недоверие к Рётке, она не смогла окончательно проститься с ним или завершить отношения на сдержанной ноте. «Я слишком сильно по тебе скучаю. Спокойной ночи, родной. Пожалуйста, попытайся думать по-доброму о своей “самой белокурой малышке”», – писала она.[120]
Это письмо взбудоражило Рётке, и он умолял Джудит приехать к нему[121]. Она не ответила. В середине августа поэт снова написал ей в приступе тревоги. «Дорогая кошечка, я подождал, и никакого звонка. (Почему-то мне кажется, что тебе плевать, общаемся мы или нет. Возможно, это детская обида или неоднозначный страх, но не безразличие. Главный вопрос – ты приедешь? Но если ты злишься, тогда все понятно)»[122]. У него была важная новость: той осенью он должен был начать преподавать в Вашингтонском университете в Сиэтле. «Я в странном настроении – радостном, оживленном и, возможно, шаловливом. Но я слишком много пью, как раньше, будто мне плевать. Возможно, я бы тебе таким понравился, возможно, нет. В любом случае тебе не было бы скучно. <…> По возвращении я надеялся на нежную весточку, хоть и не заслужил ее. Я думаю о тебе с любовью и пылом. Спокойной ночи, любимая»[123]. В тот же день Рётке написал еще одно письмо, в котором говорил: «Я правда очень по тебе скучаю. И меня немного раздражает, что ты, кажется, не скучаешь по мне»[124]. Спустя два дня он взволнованно писал: «Дорогая, это моя последняя отчаянная попытка». Он назвал несколько вариантов того, как им пересечься. « Пожалуйста, »[125]. Джудит было ясно, что Рётке снова нестабилен. Она не знала, как поступить, и поэтому продолжила хранить молчание и соблюдать осторожную дистанцию.