Сара Джаффе – Дорогие коллеги. Как любимая работа портит нам жизнь (страница 84)
Миф рушится, потому что сама идея работы не выдерживает испытания временем. Люди уже не получают за свой труд столько, сколько получали раньше: уровень заработной платы снижается со времен Рейгана и Тэтчер. Штаты сокращаются, а университетский диплом больше не гарантирует работы, достойной представителя среднего класса. После финансового кризиса 2008 года началась эпоха «карательного неолиберализма», как окрестил ее социолог Уилл Дэвис. Те, кто не желает подчиняться диктату неолиберализма, испытывают на себе жесткие меры принуждения; при этом существовать в рамках системы, избравшей режим строгой экономии, становится все сложнее. Число заключенных в тюрьмах растет, расходы на социальную сферу сокращаются, более или менее нормальных рабочих мест становится все меньше. Пандемия вскрыла несостоятельность системы здравоохранения в США и показала, насколько тяжело приходится представителям «жизненно важных» профессий, вынужденным продолжать ходить на работу, несмотря на растущую опасность для жизни. Куда бы мы ни взглянули, нас повсюду окружают те, кого Пол Мейсон назвал «выпускниками без будущего», и они очень злы. В 2012 году в США началась волна забастовок учителей, и она все еще продолжается: по меньшей мере в шестнадцати штатах педагоги отказались работать, добиваясь улучшения условий труда; пандемия только придала их требованиям дополнительную актуальность. Сотрудники художественных музеев и журналисты распространяют по сети гугл-документы, в которых сравнивают свои зарплаты. Эта информация используется ими в ходе профсоюзных кампаний. Улицы городов по всему миру – от Греции и Чили до Франции и США – заполонили толпы протестующих, которые добиваются отмены режима жесткой экономии, обострившего кризис института работы, а также широких реформ в социальной сфере. Феминистки бросают вызов патриархату на рабочем месте и дома. За убийствами Брионны Тейлор и Джорджа Флойда по всему миру последовали протесты, участники которых уничтожали монументы, символизирующие превосходство белой расы, и подрывали монополию государства на насилие. Обещания, которыми многие десятилетия кормили «тружеников любви», оказались ложью[687].
Мы не можем просто вернуться в эпоху, предшествующую неолиберализму: даже если бы у нас была возможность повернуть время вспять, мало кто из наших современников захотел бы жить во времена фордистской сделки и преобладания промышленного производства. Старая модель капитализма уничтожала планету ради обогащения небольшой группы сильных мира сего, и неолиберализм лишь ускорил этот процесс. Гегемония капитала рушится на наших глазах. Людей все труднее купить позитивными идеалами свободы, выбора и удовлетворения от работы, ведь они прекрасно видят, что скрывается за этими воздушными замками. Чем очевиднее становится жестокость капитализма, тем более абсурдным кажется требование «любить свою работу». Если воспользоваться терминологией феминистского движения 1960-х годов, можно сказать, что сейчас происходит рост нашего самосознания. После финансового кризиса 2008 года фасад капиталистического реализма покрылся многочисленными трещинами, а теперь здание грозит рухнуть[688].
Все это происходит на фоне глубокого экологического кризиса. Как пишет Алисса Баттистони, научный сотрудник Гарвардского центра по проблемам окружающей среды, «если говорить прямо, то деятельность человека настолько сильно изменила планету, что эти изменения теперь угрожают нашему существованию, причем некоторые жители Земли находятся в более уязвимом положении, чем другие». Баттистони отмечает, что мы не можем двигаться вперед, «не решив проблем, ставших камнем преткновения для движения по охране окружающей среды: проблем потребления и работы». По ее словам, сокращение государственного сектора приводит к росту частного потребления: на место поездов приходят частные автомобили, на место общественных парков – частные дворы, на место воды из-под крана – вода из бутылок. Наша культура только усугубляет эту проблему. Британский аналитический центр Autonomy в докладе 2019 года поставил вопрос таким образом: «Вместо того чтобы обсуждать, как максимизировать экономические показатели (под этим часто подразумевается поиск ответа на вопрос о том, как заставить людей еще больше работать на благо владельцев капитала), в условиях климатического кризиса мы должны сменить тему и поставить следующий вопрос: сколько еще работы мы можем позволить себе при текущих уровнях углеродоемкости наших экономик и производительности труда?» Серьезное сокращение продолжительности рабочего дня нужно не только потому, что людям не нравится работать, но и потому, что это единственный способ спасти нашу планету[689].
Свободное время сегодня – это роскошь, которую могут себе позволить далеко не все. Мы странным образом воссоздали древнегреческое общество, давно, казалось бы, канувшее в Лету: большинство людей настолько заняты работой, что не могут вникать в общественные дела, а политическая и социальная активность – прерогатива богачей. Мы превратили в работу занятия, прежде приносившие нам удовольствие, а затем сделали даже эту относительно приятную работу доступной лишь для немногочисленных привилегированных членов общества.
Греческая демократия строилась на идее о том, что вместо граждан полиса трудиться должен кто-то другой – будь то рабы или трудящиеся классы, лишенные права заниматься гражданской деятельностью. Работой граждан был
Как минимум со времени написания «Дороги на Уиган-Пир» Джорджа Оруэлла или даже «Фрагментов о машинах» Маркса[691] человечество размышляет о том, могут ли машины заменить людей на производстве, став своего рода автоматизированным пролетариатом. Может ли случиться так, что автоматизация не лишит рабочий класс средств к существованию, а вместо этого навсегда освободит нас от труда и позволит заниматься тем, что нам нравится? Мы часто слышим о том, что «роботы заберут наши рабочие места», но на самом деле автоматизация может дать всем нам больше свободного времени. Все зависит от того, кто разрабатывает алгоритмы и роботов и кто их контролирует. Но мы упустим главное, если будем думать только о технологиях: в отличие от Джона Генри[692], мы не соревнуемся с паровым двигателем, пытаясь доказать свое превосходство. В действительности мы оказались в ловушке текущей системы производства, где нам приходится постоянно работать, чтобы выживать, – и это при том, что сейчас производство требует как никогда мало человеческих рабочих рук[693].
Работа не ответит взаимностью на нашу любовь. Надеюсь, теперь все с этим согласны. В обществе, где людям приходится тратить бóльшую часть своего времени на работу, мы никогда не будем счастливы, даже если нам повезет получить работу, приносящую радость. Как пишет Сильвия Федеричи, «ничто так сильно не подавляет нас, как превращение в работу тех занятий и отношений, от которых мы получаем удовольствие»[694].
Капиталистическое общество превратило работу в любовь, а любовь – напротив, в работу. Капитал, пишет Сельма Джеймс, «не дает нам стать теми, кем мы могли бы стать, и ограничивает нас тем, чем мы в настоящий момент являемся. Он отнимает наше время, то есть нашу жизнь». Но нравится это капиталу или нет, мы начинаем менять свои приоритеты. Согласно опросам, все больше людей говорят о том, что хотят работу, где будет «короткий рабочий день и много свободного времени», и все меньше людей стремятся к тому, чтобы заниматься чем-то «важным». Это касается людей как с высоким, так и с низким уровнем образования, хотя общество относится к ним по-разному. Как отмечает Рэй Мэлоун из первой главы этой книги, мать-одиночку, получающую «универсальный кредит» и желающую проводить больше времени с ребенком, назовут лентяйкой. Если же обеспеченная женщина с ребенком уйдет с высокооплачиваемой позиции, то о ней скажут, что она хочет «найти баланс между работой и личной жизнью» (хотя она тоже может столкнуться с обвинениями в неумении «приспособиться» к ситуации)[695].
Побочным эффектом мифа о любви к работе стало то, что разговоры о любви между людьми потеряли свою значимость. Тех, кто говорит о любви, часто называют легкомысленными – в особенности это касается женщин. Нам приходится втискивать личные отношения в плотный рабочий график или вовсе жертвовать ими ради карьеры. В частности, женщины из рабочего класса предпочитают растить детей в одиночестве, предполагая, что трудности с поиском работы делают мужчин плохими кандидатами на роль потенциальных партнеров. Власть имущих не беспокоит тот факт, что женщинам приходится производить такие ужасные расчеты. (Кроме того, многие люди по-прежнему думают в этом контексте только о гетеросексуальных парах, оставляя без внимания многочисленные альтернативные формы отношений заботы.) Неолиберальная трудовая этика превратила наши сердца в регистрационные книги. Как пишет культурный критик Лора Кипнис в полемической книге «Против любви» («Against Love»), производственная риторика стала «базовым языком любви». Любовь – это сложно, особенно для рабочего класса[696].