Сара Джаффе – Дорогие коллеги. Как любимая работа портит нам жизнь (страница 41)

Более того, в эпоху капиталистического реализма благотворительность сама превратилась в бизнес. Возможно, лучший пример тому – проект Product RED музыканта Боно из U2, в рамках которого деньги на борьбу со СПИДом собирают, продавая фирменную одежду и другой мерч. По словам Боно и его коллег, RED – это не благотворительная организация, а «настоящий бизнес», который поп-певец по неизвестной причине описал как «панковский». Такая модель успешно превратила благотворительность в потребление: человек может купить футболку или пару обуви и стать «активистом». Работники НКО часто ощущают, что спонсоры относятся к ним таким же образом: покупают и продают, словно их организации – это просто модные вещи. А одержимость массивами данных приводит к тому, что вся деятельность НКО сводится к достижению «результатов», о которых необходимо отчитываться спонсорам, чтобы показать, что их деньги были потрачены с пользой. Спонсоры, в свою очередь, часто меняют объекты благотворительности, переключаясь на помощь более «модным» угнетенным группам[360].

Как правило, упор на краткосрочные проекты приводит к высокой текучке кадров в НКО. Иногда из-за нехватки финансирования они закрываются раньше, чем их деятельность начинает приносить результаты. Так произошло с организацией «Портлендские сестры, вместе решающие реальные проблемы» (Sisters in Portland Impacting Real Issues Together, SPIRIT), в которой работала Амара Х. Перес. Эта организация просуществовала чуть более трех лет. По словам Перес, после открытия SPIRIT они в основном получали советы о том, как найти финансирование, а не о том, как вести организационную работу в местном сообществе. Сотрудникам приходилось одновременно заниматься социальной работой и бороться за выживание организации, переключаясь между задачами, требовавшими совершенно разных навыков. Как отмечает Перес, спонсоры навязали SPIRIT «бизнес-культуру», мешавшую работать, но при этом постоянно требовали результатов. Рефлексия на тему того, какие методы работают, а какие – нет, считалась пустой тратой времени. Вся система требовала, чтобы сотрудники организации трудились больше и усерднее, отдавая все силы работе, что часто приводило к выгоранию[361].

На выгорание жалуются работники множества сфер, но его формы варьируются в зависимости от того, чем именно они занимаются. Работники ретейла выгорают из-за того, что им приходится по восемь часов ходить по магазину с натянутой улыбкой; сотрудники НКО и другие работники, искренне преданные своему делу, выгорают по иной причине. Согласно определению Всемирной организации здравоохранения, выгорание характеризуется «ощущением потери энергии и истощения, психологической отстраненностью от работы, негативным или циничным отношением к своему труду, а также снижением профессиональной эффективности». Такое определение предполагает, что в нормальной ситуации человек должен иметь ментальную связь со своей работой и испытывать по отношению к ней позитивные чувства, что встречается далеко не всегда. В этом определении только понятие «истощение» в равной степени применимо ко всем категориям работников. Иными словами, выгорание – это проблема, характерная для эпохи «труда по любви». Неудивительно, что на выгорание часто жалуются сотрудники НКО и политические активисты. Предполагается, что они, подобно Эшли Бринк, должны из преданности своему делу отдавать все силы работе. Но если ради какого-то дела вам приходится раз за разом идти на жертвы, верить в него становится все труднее[362].

Однако руководители НКО отказываются улучшать условия труда сотрудников. Когда в президентство Барака Обамы Министерство труда США решило изменить правила, касающиеся сверхурочной работы, в результате чего увеличилось бы число сотрудников, получающих выплаты за переработки, несколько крупных НКО выступили против, заявив, что в таком случае им придется прекратить свою деятельность. Руководители организаций утверждали, что из-за повышения зарплат сотрудникам они будут вынуждены сократить расходы на помощь нуждающимся. Они попытались столкнуть лбами работников НКО и тех, кому они помогают, – при этом первые получают довольно низкую зарплату. Согласно результатам проведенного в 2014 году исследования, более 40 % сотрудников НКО в Новой Англии, одном из самых дорогих регионов США, зарабатывали менее 28 тысяч долларов в год, что ниже средней годовой зарплаты по стране. Один из наблюдателей заметил: «Я слишком часто вижу, как стремление изменить общество к лучшему превращается в оружие, направленное против людей, которые делают значительную – если не бóльшую – часть работы и тратят на нее больше всего времени». Исследования показали, что текучка кадров в некоммерческих организациях в США и Канаде выше, чем на рынке труда в целом. Это свидетельствует о том, что работники НКО, вынужденные много и упорно трудиться, зачастую не видят для себя иного выхода, кроме увольнения или перехода в другую сферу. Организации жалуются на нехватку финансирования и скупость спонсоров, но верно и то, что внутри НКО культивируется принцип «делать больше за меньшие деньги»[363].

Тезис о пагубном влиянии спонсоров на НКО можно проиллюстрировать одной хорошо известной историей. Когда создавался фонд «Открытое общество», его основатель, миллиардер Джордж Сорос, на одном из совещаний якобы так разозлился на подчиненных, что ударил кулаком по столу и сказал: «Это мои деньги. Все будет так, как я скажу». Затем, как гласит история, один из младших сотрудников осторожно возразил ему: «Извините, мистер Сорос, но примерно половина денег в этом фонде принадлежит не вам, а государству. Если бы вы не пожертвовали деньги фонду, то они достались бы Министерству финансов США». Вне зависимости от того, правдива эта история или нет, она демонстрирует один важный момент. Налоговое законодательство дает богачам возможность распоряжаться деньгами, от которых зависит благополучие общества. Даже если они жертвуют деньги на благотворительность, то все равно имеют возможность решать, на какие именно проекты будут потрачены средства. Чтобы избежать этой ловушки, некоторые низовые активистские группы начали проводить краудфандинговые кампании, получая деньги напрямую от тех сообществ, которым они помогают. Активисты подчеркивают, что должны нести ответственность именно перед этими сообществами, а не перед богачами, дающими деньги на благотворительность[364].

В силу укоренившегося структурного неравенства спонсорами благотворительных организаций обычно выступают богатые белые мужчины. Поэтому организации, в которых работают небелые сотрудники и которые помогают небелому населению, сталкиваются с трудностями при поиске финансирования. Как я уже отмечала, финансирование обычно получают НПО, имеющие ограниченное влияние и сосредоточенные на решении частных вопросов, а не организации, ведущие политическую и общественную деятельность. Из-за низкого уровня зарплат в некоммерческий сектор чаще приходят люди, не нуждающиеся в деньгах, то есть представители привилегированных групп. Такое положение дел подпитывает старую идею, что бедных нужно воспитывать и учить их имитировать образ жизни обеспеченных белых людей. Чернокожие женщины, придерживающиеся иных точек зрения на то, как улучшить жизнь бедняков (например, решив проблему структурного расизма или неравного распределения богатства), воспринимаются как нарушительницы спокойствия. И когда финансирование сокращается (а оно неизбежно сокращается в кризисные периоды – сейчас, например, из-за рецессии, вызванной коронавирусом), то сильнее всего от этого страдают организации, которыми руководят небелые люди и которые помогают небелым. Как пишет основательница и директорка фонда Groundswell Ванесса Дэниел в статье для The New York Times, филантропы «джентрифицируют» общественные организации. По ее словам, они сначала «отмечают успехи, достигнутые благодаря инновационным программам, предложенным небелыми женщинами», но затем «вместо того, чтобы напрямую финансировать их, выписывают чеки крупным НКО под руководством белых людей, воспроизводящих работу активисток». Дэниел, чей фонд выделяет гранты организациям, во главе которых стоят небелые женщины и трансгендерные люди, отмечает, что «молодому обеспеченному мужчине, изучавшему бедность в Гарварде, гораздо легче получить миллионный грант, предложив свой вариант решения проблемы, чем сорокалетней чернокожей женщине, имеющей за плечами десятилетний опыт успешной борьбы с бедностью в своем сообществе, получить грант хотя бы на 20 тысяч долларов»[365].

После того как весной – летом 2020 года на улицах городов по всему миру вновь стали раздаваться крики «Black lives matter!», вопрос финансирования НКО стал особенно острым. Залоговые фонды[366] и низовые организации вроде Reclaim the Block («Вернем себе квартал») и Minnesota Freedom Fund («Миннесотский фонд свободы») в Миннеаполисе, имевшие за плечами годы работы, стали получать большие суммы за счет небольших пожертвований от своих сторонников (по 5, 10 или 20 долларов). Однако опыт предыдущих акций протеста, прошедших в городе Фергюсон[367], штат Миссури, оказался поучительным для НКО. Как пишет профессор Принстонского университета Кианга-Яматта Тейлор, спонсоры помогали организациям чернокожих не из солидарности, а для того, чтобы «связать свои „бренды“ с прогрессивным общественным движением». Тейлор отмечает, что борьба за ограниченные ресурсы заставила организации конкурировать друг с другом, особенно когда поток финансирования стал иссякать. «Чем больше финансирования получали отдельные организации, тем большее влияние они приобретали, – пишет Тейлор. – Это привело к расколу внутри движения, объединенного общей целью: положить конец полицейскому произволу и убийствам невинных людей». Финансирование чаще всего удавалось получить сторонникам постепенных реформ, а не уличных протестов[368].